– Автобус – это ерунда все. Этим нас не удивишь. – Валера обернулся к музыкантам. – Вот на Дальнем Востоке мы взлетали на вертолете прямо с палубы авианосца.
– Ты вспомни кукурузник, Валер. В Иркутске, – оборвал Щеглов: – Пилоты как узнали, что самого Ободзинского везут, сразу примчались знакомиться. Представляются по форме, пилот первого класса такой-то, пилот второго класса Иванов Иван Иваныч. Борька тоже вытянулся такой: Солист-гитарист Борис Пивоваров!
– Воль-но! – сымитировал себя Валера, припомнив шутку с пилотами.
Среди молодых ребят, полных энтузиазма, он и сам пытался заразиться легкостью, свободой. Ведь он заново строит плот. Теперь нужно строить иначе. Так, чтоб не хуже Хейердала в океан выйти. Но Валерий ощущал пропасть между ним и ребятами. Те верили в свои возможности, а он уже знал, что все обман. Мир не перевернуть. Слишком прагматичен. Миром правит не мечта, не чудо, а обычные человеческие связи. Все продается и покупается.
Встречали марийцы с роскошью. Каждый городок, соревнуясь с «соседом», приготавливал изобильный ужин. После концерта, аппетитно жуя только что зарезанного и поджаренного на углях поросенка, под веселые хмельные речи «Друзей» Валера вяло смотрел, как танцуют марийские девушки в национальных костюмах. Пахло теплыми коровами, влажной землей, дымом и душистым сеном. Деревенская неспешность и тишина погружала совсем в иную жизнь, далекую от будничной, суетливой.
Валера грелся у костра, разглядывая языки пламени, вслушивался в треск. Когда успел так потяжелеть… Отчего все, что прежде казалось милым, теперь отзывается равнодушием или принимается, как данное?
Он шел по площади мимо постаментов секретарей во Дворец культуры профсоюзов. Станет ли мир сегодня другим? Солнечным, легким…
На вручении звания читал речь, заготовленную накануне с женой:
– …Я благодарен вам за оказанное доверие. За сердечный прием. Для артиста истинное счастье признание его таланта. – Валера смотрел в зал. Неля с Натальей, новой Валериной костюмершей, восторженно перешептывались. Он заслуженный Марийской Республики… А стал бы им, если б не Зуперман?
Нет, мир не изменился. Получи Валера «заслуженного» двумя годами ранее, быть может, это принесло чувство удовлетворения. Но теперь-то ясно до прозрачности: имей он связи пошире, так и народным заделаться недалече!
Из Йошкар-Олы улетели в Киев. Валерий скучающе сидел в буфете гостиницы «Москва». Неторопливо уминая расстегайчики, наблюдал из окна примелькавшиеся за последние месяцы лица девчонок. Откуда столько денег за ним путешествовать? Столько сил? Неужели домой не хочется?
Допивая морс, певец поднялся и обратил внимание на странного парня в очках и с сумкой на плече. Будто заблудившись, тот в растерянности искал кого-то. Валера присмотрелся, лицо показалось знакомым. Точно, они же встречались во дворце «Украина», когда только с Фимой познакомились!
– О! Ты же Леня? Брат Зупермана? – поманил к себе вошедшего.
– Валера! – не скрывая радости, откликнулся тот и тут же тихо, отчаянно запричитал:
– Да что там! У меня полный крах. С женой развелся. Не ладилось. Завод бросил. Дай, думаю, к брату рвану.
– О! Так ты еще с завода? – шутливо задирал певец.
– Теперь без всего. Гол, как сокол, – чистосердечно и живо объяснял Леня, не замечая язвительных нападок. Сняв очки, он беспомощно промаргивался, – Брат сказал в Москву лететь, к Тане, жене его. А я не послушал. Сюда приехал, Фима ругается. Говорит, самому разбираться, в гостинице спрашиваю, как можно переночевать, а мне знаешь чего? Не хотят селить. Говорят, не числюсь в составе ансамбля. И все.
Леня на удивление говорил открыто. Не боится быть отвергнутым? Осмеянным? Уязвимым? Никакого московского расчета. И вспомнилось, как готов был горы перевернуть, когда Гольдберг стоял у парома «Нахимова». Как помчался собирать группу. Как все на свете хотелось и моглось.
– Пойдем! – с лукавым прищуром скомандовал Ободзинский и повел бедолагу к Зуперману:
– Фим, – оживленно произнес, заходя в номер, – пускай Леня у нас с Нелей в люксе поживет.
Зуперман-старший, деловито накручивая пальцами сигарету, равнодушно оглядел их и поморщил лоб:
– Ваше право.
– Фим, – продолжал Валера, – к нам в коллектив его давай!
– Нет, – резко оборвал администратор, устроившись в кресле.
– Не ерунди, Фима.
– Не будет, сказал!
– С чего бы это!
– Потому что два Зупермана не может быть в одном коллективе.
– То есть, – пытался сообразить Валера, – два Иванова есть, два…
– А два Зупермана нет!
Почесывая затылок, Валерий опустился на диван. И спустя мгновение, триумфально щелкнул пальцами:
– Ты уверен, что фамилия – это единственная проблема? В таком случае… – он сделал интригующую паузу, – вчера Зуперман, а сегодня – Сидоров!
Оба недоуменно уставились на Ободзинского.
– Ну что непонятного? Леня! Женить тебя будем. У тебя подруга есть? Как фамилия?
– Тамара. Подруга моей жены, – кивнул Зуперман-старший. – Зайцева, кажется.
– Вот и отлично! Нехорошо человеку одному. Зайцевым будешь. И к нам в коллектив. – Певец поднялся и, махнув будущему Зайцеву на дверь, поспешил в коридор.
– Валер, как же ты меня отстоял лихо перед братом, а! – восхищался Леня, догоняя Ободзинского. – А то ж я звонил ему, просил, он ни в какую! Уж не знал, куда податься. И в эту дверь, и в другую суюсь. В гостинице администраторша напрочь разговаривать не хотела!
Валера обернулся к собеседнику. Глаза Лени горели радостью.
– Хороший ты парень, Леня. Простой, искренний.
Ободзинский открыл дверь люкса, пропуская вперед собеседника:
– Таким и будь. И все у тебя получится.
Леня с застывшем лицом разглядывал Ободзинского, и лишь глаза, бегающие, упоенные смеялись, словно Валера его разыгрывал. Певец усмехнулся и крепко хлопнул Зупермана-младшего по плечу:
– А поехали в пятницу к Леонидову! Поможешь книги перевезти.
Глава XXX. «Золото Маккены»1973–1974
Библиотека Леонидова разрослась многоярусными книжными полками в квартире на Грайвороновской. Неля королевой похаживала вдоль выстроенных рядами книг. Зацепившись взглядом, доставала с полки тесненное издание, аккуратно отворачивала замок и листала страницы. Огромные фолианты отливали медью. Пахли стариной.
– Пушкин в одиннадцати томах. 19-й век. Это первое посмертное издание! – вдыхала запах страниц. – «Аполлон», а «Карамзин»-то? Как новенькие!
Она ткнула на черные строгие тома с золотой чеканной надписью и с гордостью обернулась на Фиму с Валерой:
– Мой муж даже блокнот завел, записывать, что по чем купили!
Валера плавно провел пальцами по книгам, словно пианист играющий глиссандо, и с шутливым отчаянием, восторженно затряс руками:
– Один только «Александр Первый» в тысячу рублей вышел за четыре тома. Представляете, сколько здесь денег!.. Прямо сберегательный банк. Леонидов всю жизнь собирал. А я взял, да и купил.
Фима стоял позади, держа в руках блюдце и чашку с дымящимся кофе. Поставив чашку на столик у зеркала, он приблизился, закрыл спиной книжные полки и повернулся к Ободзинским лицом:
– Будет вам деньги считать. У нас есть еще кое-что… Возможно, совсем скоро устроим концерт в Театре Эстрады.
– Фи-има… – кисло поморщился администратору: – Пойдем за стол.
– Я не знаю поражений! – бросил тот вдогонку, а Валера пристукнул пальцами по кухонному столу и на миг помрачнел:
– Мой слушатель меня любит за то, что не вру. За то, что остаюсь верным себе и своему делу. И за это же меня закрывают. За то, что личность. У нас же в Союзе не положено. Надо, чтобы все одевались одинаково и без вкуса, жили с оглядкой: а можно ли? Но Ободзинский будет таким, каким считает нужным! – и моргнул жене. – Соберем самые дорогие издания!
С этого дня Неля книгами заболела больше прежнего. Читала мужу вслух в поездах, пересказывала после концертов. А дома, когда Валера укладывал Анжелику на дневной сон, поглаживая ее длинные мягкие кудри, Неля читала им про «Стойкого Оловянного солдатика». Дочь уже уснула, Валера, не шевелясь, смотрел в сторону. За окном кружил снег, ложился узорами на окна и подоконник. Под монотонное карканье ворон звучал выразительный голос жены:
– «…Оловянный солдатик молчал и только крепко сжимал ружье. Лодку его несло все дальше и дальше, а крыса плыла за ним вдогонку. Она свирепо щелкала зубами и кричала плывущим навстречу щепкам и соломинкам: – Держите его! Держите! У него нет паспорта!»
Валера тихо рассмеялся:
– Даже в сказках у Андерсена все прозаично: «Паспорта нету? Гони монету!»
За окном по домам торопились люди. Мужчины несли елки на плече. Подростки, несмотря на поздний час, еще строили снежные окопы, лепили снеговиков. Кто-то во дворе даже деревья украсил новогодней мишурой, и Валера впервые обрадовался, что не эмигрировал. Разве мог бы он оставить свою родину, дом?
Он поглядел на жену с благодарностью. Скоро Новый год – время для дорогостоящих подарков. Что подарить своей Шахерезаде? Книгами не удивишь. Колец и бриллиантов хоть отбавляй. А хотелось подарить что-нибудь эдакое. В минуты отчаяния она сумела отвратить его от авантюрного шага.
На гастролях в Чите после хорошего плотного обеда Ободзинский с Зуперманом выдвинулись в книжный.
На улице оказалось холодно. Они ускорились, а потом и вовсе побежали по сухому, без единой снежинки тротуару.
– Валер, я тебе говорил, что концерты сделаю? – Зуперман остановился прямо у магазина и выставил две пятерни. – Десять! Валера, десять концертов! Сейчас по телефону мне подтвердили твои выступления.
– Я рад. Очень! – Певец снисходительно кивнул и тотчас с попутным ветром его внесло в небольшое помещение книжного. Тут только Валера остановился, отдышался и, не скрывая скепсиса, обернулся на Фиму вполоборота:
– Я знал.
За стойкой магазина сидела девушка. Уткнувшись в книгу, она не реагировала на посетителей. Валера облокотился на стойку и изучающе присмотрелся. Лицо симпатичное, гладкое. А вот платье простенькое. Наверное, сама сшила.