Богословский отмахнулся, мол, ерундовый вопрос, все будет. И ведь не пустые слова. В «Кругозоре» он уже анонсировал их новую песню «Вечный вальс», с которой никаких худсоветов не понадобилось. Приходи да пиши. Только вот Валерина ли это песня? Дает ли она раскрыться голосу?
– Так что ты там спрашивал про Богословского? – спросил Шахнарович, доставая ручную кладь и расстегнув наконец стягивающий плотную фигуру пиджак.
– Не знаю, как быть, Паша. Ведь я чего в Москву хотел? Маститые композиторы, поэты. И вот оно само в руки плывет. Богословский помочь обещал. Но говорит, пошли ты этих Зацепиных-Тухмановых. А у меня все шлягеры с ними записаны…
– Зато у этого знакомые в КГБ, – вместился в сиденье Паша. – Он контролирует выпуск пластинок. А знаешь, что когда он в кабинет к Лапину заходит, то садится к нему прямо на стол? Поболтать о том, о сем.
– Связи, – с пониманием кивнул Валера.
– Вы про Богословского? – обернулся на них с впреди идущего ряда сидений Леня Зайцев. – Ох, он такой жук… Валерка, знаешь, как он недавно Таривердиева разыграл?
Ободзинский и Шахнарович устремились на Зайцева.
– Представляешь, чего учудил… Пришло письмо из Французского посольства якобы от Франсиса Лея, что Таривердиев спер его музыку к «Семнадцати мгновениям весны», слышь? Сплагиатил якобы. А у меня ж Фимка режиссировал первые пять серий. И директор картины Лебединский – хороший друг Фимы. Говорит, Таривердиев потух весь, его записи с телека и с радио изъяли после этого. Теперь до конца жизни отмываться будет, что он не украл.
– Леня, не болтай! – резко осадил Шахнарович, раздосадованный прерванной беседой. – Еще доказать надо, что это его рук дело.
Самолет встряхнуло. Летели над кромкой Северного Ледовитого. Валера покрепче ухватился за поручни кресла. Сквозь холодные перистые облака над Колымой и Охотским морем открылись сопки, покрытые снежными шапками. Самолет снижался. Люди оживленно закопошились. Неля, еще спящая, склонила голову мужу на грудь. Он провел по ее волосам и чуть тише добавил:
– Я ж понимаю, что с ним ссориться себе дороже. Но только не понимаю, чего ему покоя Дербенев не дает. Не композитор он даже. – Валера старался говорить развязно. Но, будто ища одобрения, он пристально заглянул Шахнаровичу в глаза. – Мы ж с Леней недавно «Маккену» записали. Новый хит – и такая популярность!
– Даже не думай.
– Считаешь, я должен всех послать? – ехидно усмехнулся Валера и уставился в иллюминатор. Сквозь сизую дымку чернела громада Тихого океана.
– Таких, как Богословский, надо держаться, – многозначительно кивая, подытожил Пал Саныч.
Воздушное судно резко взяло курс на разворот, и почудилось, что все они летят прямо носом в свинцовую бездну океана. Пенные буруны бились о громадные скалы столбовидной формы. Валера крепче обнял Нелю. Открылись закрылки. Самолет снова затрясло. Земля показалась совсем близко. И наконец заветное касание:
– Самолет произвел посадку в аэропорту Елизово.
На улице ветер сбивал с ног. Валера, прикрывая глаза рукой, заметил толстого мужичка с пышной бородищей, коим оказался директор филармонии Магрычев. Тот доставил группу в гостиницу «Авачо» и устроил Ободзинских в элегантном люксе с видом на горы.
Пока Неля шла в буфет пить кофе с Валериной костюмершей – Натальей, Валера прояснял график и денежные вопросы с Магрычевым.
Выступления для «Верных друзей» раскидали на всю неделю. Сошлись на восьми концертах в день. Магрычев поглядывал с иронией:
– А потянете? – несколько раз уточнил он, на что Валера лениво развел руками.
Рабочий день начинался с утра. Утренники Магрычев устроил для школьников. К девяти подтягивались первые классы. К десяти – вторые. Для детей играли музыканты, Валера ограничивался лишь исполнением попурри. Полноценные концерты он давал вечером – для взрослых. И первый же вечер обезумевшая публика кричала наперебой одно и то же:
– Золото, Валера, золото!
Как нарочно все хотели слушать Дербеневское «Золото» безостановочно. С феерией гремели и Тухмановские «Листопад», «Вечная весна», «Восточная». И только на «Вечном вальсе» Богословского певец с досадой замечал, что народ скучает.
Реакция зала выбила устойчивость позиции. Валерий вышел в раздумьях. Ведь классные песни с ребятами записывали… Смогут ли старики мэтры создать что-то такое же зажигательное? Современное?
В гримерке ожидал консилиум.
– Вы чего? – скрывая досаду, спросил ребят.
– Валер, давай поменьше концертов.
– Наверное, никто в мире так не работал! – с выражением пошутил Жора.
– М, – кивнул певец, сообразив, для чего этот консилиум, и равнодушно шмыгнул носом. – Ну, давайте семь.
– Да шесть, хотя бы, да вы чего! – вспыхнул Капитанников.
Все уставились на Ободзинского. Гитарист Валерий Дурандин взмахнул руками:
– Я уже на четвертом концерте не то что не понимал, что я играю, а будто оно отдельно где-то от меня все играло.
Валера хмыкнул. Остановились на шести.
За неделю заработав, как за год, группа поехала в Магадан.
День стоял туманный. Поддерживая Нелю под локоть, Валера павлином поднимался по трапу в небольшой пассажирский самолет Як-40, вместимостью человек на тридцать. Позади бодро и мощно ревели турбины. Ободзинского признали, зовут работать крутые «шишки». Теперь и реклама будет, и концерты в Москве, и телевидение. Главное, сговориться с Богословским.
Командир борт-корабля, коренастый мужичок лет пятидесяти, радостно пожал руку:
– Ваше «Золото» моего сына прямо-таки с ума свело. Он раз по десять за день гоняет в кинотеатр.
Валера одарил собеседника легким кивком.
– Хотите к нам? – командир махнул на кабину, приглашая зайти.
Опять про «Золото» слушать? Ища причину для отказа, певец поглядел на группу, на Нелю, и, ничего не придумав, прошел за командиром.
Под переговоры экипажа и диспетчера, Ободзинский присел на откидное кресло. Реактивный лайнер, словно набрав побольше воздуха, ровно загудел, завибрировал и неторопливо двинулся по бетонке.
– И не страшно? – спросил у командира Валера, лишь бы уйти от давящей темы.
– Да какой уж там. День и ночь летаем. Инцидента лично у меня ни одного за все двадцать лет не было! Самый надежный транспорт, считаю. А эта машина и вовсе – мечта!
Наконец самолет загудел что есть мочи и понесся вперед, усиливая разгон. Валера полусонно смотрел на полосу. Вот уже границы бетонки. Командир слегка потянул за штурвал – и воздушный корабль мягко оторвался от земли, начиная полет.
– Только рутина сплошная, – пожаловался второй пилот. В его потухшем взгляде Ободзинский уловил приглушенную печаль и желание жить иначе. – Праздников не бывает. А к концу рабочего дня только и думаешь, как бы домой, улечься на боковую.
Из-за нехватки подъемной силы машину слегка покачивало. Но по мере того, как стрелка спидометра ползла вверх, самолет все увереннее ложился на курс.
Валера облокотился на ногу и уставился на свои ботинки. Что-то тяжелое пригибало, тянуло вниз. Отчего ощущение тупика? Сейчас вернется в Москву, запишет с Богословским альбом. И если тот настоит отказаться от молодых, так тому и быть. Что молодежь может против него? Да и Тухманов, в конце концов, по-любому уже увлечен ВИА, ему роли не сыграет.
Стараясь забыться, Валера откинулся спиной к стене и сомкнул глаза. Показалось, что и гул на мгновение стих.
– А хотите за штурвал? – спросил командир, когда машина ровно пошла над кромками облаков.
Певец изумился, невольно улыбнувшись. Второй пилот легкими движениями отстегнул ремни и освободил место. Теперь в глазах летчика не было грусти. Точно не Валере, а ему дали наконец порулить.
– А давайте! – и Ободзинский занял место, пока мужики не передумали.
Сделав несколько глубоких вдохов, чтоб хоть немного унять азарт, он взялся за штурвал. Он управляет самолетом. С пассажирами на борту! Жизнь и смерть в его кулаке. Музыкантов, командира и этого несчастного пилота. Ощущение власти приятно щекотало. Захочет – и кончится серость. Никчемная борьба. Страх.
Он посмотрел вниз, воображая, как одно его движение все прекратит. И удивился, как просто это показалось.
– Давай, смелее! – подстегнул летчик.
Валера качнул легонько вправо, влево, еще сильнее сжимая штурвал, будто если он ослабит его, то непременно все сорвутся в бездонную пропасть неба.
И резко потянул штурвал на себя. С силищей вдавило в сиденье. Холодная испарина выступила на лбу. Заложило уши. Раздался грохот и гул.
Самолет взмыл ввысь, слегка задрался нос корабля. Молодого летчика отбросило назад.
– Отпусти штурвал! – не сразу дошла команда, но как только Валера сделал это, командир выровнял самолет и включил автопилот. Второй пилот поднялся с колен, потирая плечо:
– Вот это покатались с ветерком, едрена вошь!
Достав бутылку «Столичной», тот налил полстакана и протянул Ободзинскому:
– Возьмите! Стресс снять!
Валера с задором глянул на белую жидкость: а почему нет?
И в миллионный раз совершив очевидный бессмысленный выбор, поспешил убраться из кресла:
– Не-не. Не пью. Пойду лучше проведаю, как там пассажиры.
Колени слегка подрагивали. Выйдя из кабины пилотов, он с виноватой улыбкой оглядел растерянных музыкантов. Те замерли в креслах и только глазами водили по сторонам.
– Ты что ли? – осоловело спросил Дурандин.
Певец усмехнулся в руку.
– Ну, тряханул ты нас здорово, – протяжно проговорил Жора.
Валера присел рядом с Нелей. Она посмотрела серьезно:
– Валера, ты чего? С ума сошел?
– Нель, может, выпить принести? Для снятия стресса? – примиряюще улыбнулся он.
– Обещал оберегать, а сам всех…
– И нам! С тебя штраф за такой полет! – пошутил Жора. – За моральную компенсацию, так сказать.
Магадан встретил группу неожиданно трескучим морозцем. Конец октября бушевал непогодой.
Вечером, чтоб смягчить вину, Валера позвал Нелю на берег Охотского моря. Пронизывал холодный ветер, но уходить не хотелось. Величественный закат, полыхающий во все небо, бухта Нагаево, в ладонях ватных сопок, завораживали.