– Вот смотрю на эти красоты и думаю, что ради этого стоит жить… – несмело и тихо поделилась Неля, указав на огромное заснеженное пространство воды. Прибрежные скалы и камни – все сковало льдом.
– Так пойдем ближе! – Он взял ее за руку и помог пройти к самому берегу.
Поверхность старого льда покрывал молодой, похожий на сахар. Море, словно сопротивляясь зиме, выискивало пути выхода, у берега лед ломался, а вода просачивалась через острые кромки наружу и вновь замерзала, образуя многоликие извилистые узоры. Так же и он, все крутится, как подо льдом вода. Ищет лазейки, выбирается. Остался последний рывок. Мало народу, что ли, послал уже, чтоб добиться своего? Он не позволит себе спасовать! Однако ощущение гадливости не покидало.
Неля крепко держала мужнину руку, грея пальцы в кармане его коричневой дубленки.
– Хорошо с тобой сегодня. Спокойно.
– Только сегодня? – Валера посмотрел на нее, ожидая «всегда хорошо, Валеронька». Эти слова согреют, быть может, уйдет эта тяжесть и…
Неля вдруг посерьезнела:
– Ты стал каким-то…
– Что опять не так! – не дожидаясь ответа, перебил муж и быстрее зашагал по берегу. – Забыла, как побирались? Ничего не ценишь?
– Ценю.
– Шубы, фирменные шмотки! – заводился все сильнее, – я работаю с утра до ночи, а еще на экскурсии тебя води! – он невольно переводил тему, чтоб не знать и слышать, о чем она хочет сказать. Как может она быть не довольна после всего, что он делает и скольким жертвует. Каждый день!
Поскальзываясь на грязном дурацком льду, Ободзинский спешил в гостиницу.
– Мне вообще ничего не надо, – обиженно огрызнулась жена.
В номер зашли порознь. Он лег на кровать и уставился в потолок. Жизнь кладет ради семьи, а ничего не нужно. И он не нужен. Однако красный телефон имел на этот счет иное мнение:
– Валер, Ленька сегодня звонил, номер твой дал, – раздался в трубке голос Зупермана. – Ко мне Ефим Лебединский, директор картины «Семнадцать мгновений весны», обратился. Ему нужен хороший дорогой перстень.
– А мы как раз недавно вспоминали его! – нарочито увлеченно заголосил Валера, искоса поглядывая на жену. – Хороший насколько?
Неля уткнулась в книгу и не обращала на мужа внимания. Ну, ничего. Молчанием его не проймешь.
– Около пяти тысяч.
Валера наигранно бодро присвистнул:
– Завтра наберу тебя. – Повесив трубку, он импозантно прошелся по комнате, сосредоточенно глядя в сторону. Словно показывая, что уже в работе. Однако Неля не задала ни единого вопроса.
Едва рассвело, Валера собрался и пошагал к Зайцеву.
– Валер! – окликнул Шахнарович в коридоре, которому отчего-то тоже не спалось. – Я вчера напросился в гости знаешь к кому? К Вадиму Козину. Личность легендарная…
– Не сейчас, Паша! Договорись на вечер, – уже стучал к Лене в номер Валера. Вытащив Зайцева из кровати, двое в морозное солнечное утро отправились в ювелирную лавку.
В черной шубе, королевской походкой Ободзинский прошагал в магазин и, остановившись перед прилавком, представился продавщице.
Темноволосой Гюльчатай, так Валера прозвал про себя продавщицу, на вид было около двадцати пяти.
– Мне так повезло, что здесь работаю, – зарделась Гюльчатай. – Всем знакомым расскажу сегодня, что вы были у нас.
Девчонка светилась. И Валера невольно задержал взгляд на губах, на крепких юных плечах. Вот она точно не сказала бы ему, что он в последнее время стал каким-то. Для нее за счастье, что он просто рядом стоит!
– Могу я посмотреть вон то колечко с большим камешком, – вежливо и представительно указал он пальцем, меж тем другой рукой неспешно расстегнул воротник.
Продавщица, стараясь угодить, торопливо достала перстень.
– И почем опиум для народа? – с вниманием рассматривал золотишко и документ к нему Валера.
– Шесть тысяч.
– Мы подумаем!
Кивнув девушке, Валера проплыл в такси и так как с Нелей оставаться наедине не хотелось, пригласил Зайцева к себе.
Леню жена встретила приветливо, повела в кухню поить чаем, меж тем как Валера связался с Фимой:
– Я нашел за шесть. Какие будут инструкции?
– Бери. Он семь даст!
Валера схватился за голову и прошагал к столу:
– Леня, сколько я заработал уже? Сходи узнай у Шахнаровича. Мне надо шесть тысяч! Где такие бабки-то взять?
– Чего случилось? – не удержалась Неля, нарушив бойкот.
– Так представляешь, мне Фима обещал дать сверху тысячу, если перстень куплю, – зажигающе объяснял Валера. – Это сколько мне надо было бы концертов дать, что заработать такую сумму!
Обида ушла. Захотелось простить ее, и Валера живо добавил:
– А знаешь, куда вечером идем? К Козину. Паша уже встречу назначил!
Неля ответила несмелой улыбкой. Видно, тоже искала, как смыть разбушевавшуюся вчера между ними непогоду. Валера, довольный, заспешил по музыкантам в поисках недостающей суммы. Метнулся и в сберкассу снять деньги с книжки.
К Козину на Школьный переулок ехал в приподнятом настроении. Ничего не делая, целую тысячу срубил!
В такси Ободзинский сел рядом с Нелей на заднее сиденье и приобнял ее.
– Валер, Валер, а знаешь, что Козин любитель… мужского внимания? Он в лагерях ни один год просидел, – оживленно обернулся Пал Саныч. – А еще была история, когда он отказался петь для начальников лагеря. Открыто взял и положил на них с прибором. Заявил, мол, петь буду только для заключенных! Представляешь, Нелк?
Шахнарович отзывался об артисте в шутливой, порой грубоватой манере. И понаслушавшись разных баек, Валера к концу поездки приготовился встретить личность неоднозначную и одиозную.
Открыл дверь им уверенный мужчина. В нем не было привычного пафоса, нанесенной позолоты, что обычно встречалась у московских. Напротив, Вадим Алексеевич оказывал впечатление простого, с добрыми глазами человека.
Козин обходительно поздоровался с каждым и провел гостей мимо библиотеки, что тянулась в его комнате стеллажами. Говорил медленно, плавно, обдуманно. И так искренне радовался интересу к нему, что был не только готов рассказывать о молодости и читать стихи, но и сел за инструмент.
Пал Саныч тихонько хихикал и весело подмигивал Валере, когда Вадим Алексеевич с выражением запел свою знаменитую «Осень». Брови играли на лице в такт его чувствам.
Валера посмеивался вместе с Шахнаровичем, но Козин что-то на миг поколебал. Этот человек с гордостью говорил, как отказался петь про Сталина. Как отказался от денег, находясь в Москве на грани нищеты. Как попал в опалу. Ему ничто и никто не страшен. Но свобода ли это? Или отсутствие элементарных мужских амбиций?
Под аккомпанемент романса Ободзинский оглядывал бедную квартирку Козина и все больше утверждался в своей правоте… Разве этого хочет? Мало бедноты хлебнул? Нет, такой жизни он не ищет. Он будет работать с Богословским.
Захотелось поскорее убраться отсюда, он поднялся, но Неля слушала артиста с такой безмятежной радостью на лице, что Валере пришлось задержаться.
Подарив Вадиму Алексеевичу афишу и пригласив на концерт, ввечеру с Нелей и с Шахнаровичем, Валера откланялся.
Девятого ноября двухмесячная поездка подошла к концу. Перед вылетом Ободзинский в сопровождении Зайцева проведал Гюльчатай вновь, на этот раз забрав перстень для Лебединского. Едва вышли из магазина, Валера тихонько сунул кольцо Лене в карман.
– Валера, что ты делаешь? – растерялся Леня. – Ты чего мне кладешь? Ты носи.
– Нет. Ты носи, – отмахнулся Валера, не желая слушать возражений.
Всю дорогу озадаченный Зайцев то и дело ощупывал карман. В самолете подошел еще раз:
– Валера, забери. Потеряю не дай бог. Из кармана вытащат? Зачем я, дурак, связался с тобой только.
Валерий снисходительно усмехнулся. Забрал перстень лишь по приезде в столицу:
– Я артист, с меня и спрашивать будут. А с тебя чего взять? Ты же с завода, – шутливо оборонялся Ободзинский. Леня улыбался, но причитал:
– Да где ж мне такие деньги достать, если что?
Кольцо Валера передал Лебединскому, специально съездив для этого к Фиме на дачу. Поднялся на террасу и, оглядев богатую обстановку Зупермана, сразу же присмотрел обои в новую квартиру, которыми Фима оклеил здесь даже потолок. Красные, с золотым орнаментом, они смотрелись по-царски.
– Ой, Валер, до чего беспокойный я человек. У меня ж все есть, понимаешь? – махнул головой Зуперман и, приобняв Ободзинского, провел к большому столу, где уже потчевал Лебединский. – Ан нет, все вечно рвусь куда-то. Хочется жить еще лучше.
– А может, еще что-нибудь привезти? – пошутил Валера, хитро обводя глазами окружающих, когда сел за стол. – Это ж мне сто концертов надо было дать, чтоб так заработать!
– Валер, Валер, а со мной-то поделишься? Я ж тебе колечко-то таскал сколько дней, – засуетился Леня.
– Ээ, нее. Это я заработал, – покачал головой певец под раскатистый, сочный гогот мужчин.
К Новому году Валера с Богословским торопились закончить альбом. Певец ожидал продолжения разговора о Зацепине или Дербеневе, но Никита Владимирович не проронил на трепещущую тему ни слова.
И, как назло, в один из дней пересеклись на «Мелодии» с Дербеневым. Леня, как всегда встретил приветливо, нагнал на улице:
– Ну ты как? Валерка?
– Потихоньку, – растягивая слова, отвечал Ободзинский устало и немного официально, – только с гастролей вернулся.
– Может, зайдем куда? Посидеть?
– Домой надо. Жена ждет. Ребенок, – отвечал, все больше раздражаясь на Леню за его добродушие. Но тот будто не замечал, продолжая улыбаться Валере, как родному.
– Лень… слушай, а чего Богословский так на Зацепина взъелся? – осторожно спросил певец, обходя тему, что в неугодные попал не только Зацепин.
– Ой, Валерк… Ну, почему нас вечно гоняют? Не знаешь, что ли? Молодые, деньги лопатой гребем. Да и потом… – Дербенев, усмехнувшись, махнул рукой, – Богословский же повздорил с Гайдаем после «Самогонщиков». И тот вызвал нас с Сашкой. А мы такой хит зарядили на «Бриллиантовой руке»!