Сердце затрепетало. Ожили черты лица. Заиграли мускулы. Заулыбались глаза, легкие обожгло морским леденящим воздухом. Плечи расправились сами собой, а тело зазвенело радостной музыкой.
Он уставился в Бориса, задумавшись над тем, что даже этот человек стоит здесь неслучайно. Все не просто так. Все для чего-то. Каждый миг нашей жизни для чего-то очень важного.
– До чего ж красиво! – прошептал певец выразительно и громко, и помчался за Нелей. Он бежал, перепрыгивая через ступеньки, улыбаясь самому себе, своим мыслям, чувствам. Позабыв про дочь, забарабанил в комнату. Неля, отворив, выразила на лице недовольство:
– Ты что так стучишь? Ребенок только уснул! – шипела она в темном коридоре каюты, пытаясь вырваться. Но Валера не обращал внимания. Он схватил ее за запястье и прижал к себе.
– Нелюша, – шептал с воодушевлением, целуя ее, – пошли гулять, пошли в бар, куда хочешь. Там такое небо. Это такие краски, невероятные. А ты… Какая ты красивая! Прямо школьница. Ты собралась? – Он слегка толкнул от себя дверь и узкая полоска света, скользнув в притворенную щель, осветила Нелино нарядное ярко-желтое платье на широком поясе. Жена показалась совсем молоденькой. Гнев любимой исчез, и она обескураженно расплылась в улыбке.
– Ты чего такой? – захихикала вполголоса.
– Пошли, я ж тебе все расскажу, – тащил ее безумец на выход.
Неля быстро схватила сумочку, одной рукой надела туфли и выскочила за ним. На мгновение ночное освещение коридора ослепило, она прищурилась.
– Я – Цуна. Ты знаешь, что я Цуна? – дурашливо зашептал ей. Наконец спал занавес вечного напряжения и маски, сковывающей кандалами ответственности «держать лицо». Ничего не нужно «держать», пришло время быть собой. Необузданным, живым, глупым, сумасбродным и настоящим.
– Ты что, пьяный, что ли? – подозрительно присматривалась она, – такой экспрессивный…
– Каждое мгновение жизни есть жизнь, когда ты настоящий. Это смысл всего! Я ж много думал последнее время над смыслом. И я понял. Смысл – жить. Быть собой. Ты понимаешь меня? В этом счастье, – тянул ее Валера куда-то вперед. Его тело в белой шелковой рубашке с длинными манжетами и в черных клешах было расслабленно и собранно одновременно.
– Я не пьяный, солнышко. А может, и пьяный. От жизни пьяный. Мне Борис дал таблеток каких-то. Но ты знаешь, как стало легко. Мне и пить не надо. Сегодня пойдем в ресторан. Я покажу тебе.
Они спустились по лестнице и долго шли по разным переходам и коридорам. Наконец Валера ловко толкнул пальцами арочные стекла входных дверей, повеяло легким сквозняком, и певец завел любимую в зал закатно-кофейного цвета.
В конце обширной комнаты у барной стойки на высоких пуфах сидели редкие гости. Все здесь было выполнено из кожи и дерева. По обеим сторонам висели огромные картины в дубовых рамах, где изображались неясные образы. Однако Валере теперь очертания эти показались вполне понятными, даже таящими смысл.
Зал уютно освещался множеством настенных бра, в виде уличных фонарей. В правом углу стояло коричневое пианино. Проводив ненаглядную за стол, Валера снова заговорил, похаживая вокруг. Хотелось двигаться, бесконечно созерцая смены разных картин. Переполняли подъем, смелость, дерзание. Тысячи оригинальных идей приходили в голову.
– Ты понимаешь, в чем смысл? – снова повторил он.
Неля пожала плечами:
– Жить.
– Жить! Конечно жить! – воскликнул он, подскочив на месте. – У меня мысли прояснились. Будто я читаю самого Бога.
– А хорошо ли это? Не опасно, Валера?
– Да ну, – отмахнулся певец, – таблетки от кашля. Я же не пью. И не хочу. Я тебе перед богом обещал. И перед сценой. И перед самим собой. Помнишь? Ну ты скажи мне, ты счастлива со мной?
– Счастлива, – улыбалась она, – меня все подружки спрашивают, Нель, неужели можно выйти замуж по любви и быть счастливой. А я им отвечаю: «Разве бывает иначе?»
– Вот видишь! А будешь еще счастливее. Посмотришь. У меня планы грандиозные. Я создам свой театр. Помнишь, я говорил? Я никогда ничего не забываю. Театр по сонетам Шекспира.
– Не зря же тебя одно время Ромео называли, – закивала радостно жена.
Официантка поставила перед Нелей бокал вина.
– Смысл жить. Проживать каждую судорогу чувства, отобразить ее. Мы же все боимся проживать, отсеиваем, будто через сито, оцениваем: хорошие чувства, плохие. Так ведь плохих чувств нет! Без боли невозможно познать полноту счастья. Без ревности, сладострастия собственника. Тут сплошные контрасты. Когда ты познал дно, ты готов возвеличиться до божества и покорить вершину.
– А мне хочется только хорошее проживать. И думать всегда только о хорошем. Я вот когда думаю о хорошем, то только хорошее и бывает. Но…
– Я не боюсь боли, – оборвал Нелю и, подбросив в воздухе пачку сигарет, по-кошачьи точным движением поймал ее, ухватив двумя пальцами, – чуть приглушил боль и уже не совсем живой, не настоящий. Маска, искусственность. Посмотри на детей. Какие они? Когда им больно, они кричат и плачут, когда хорошо, они прыгают от восторга. В любви важно оставаться детьми. И в песне так, и в музыке. Вот пошел накал, накал – и вдруг! Оцепенение… Все стихает, гаснет, гаснет – и снова накал. Это жизнь. Мы рождены в любви и для любви. Любовь заставляет нас идти к совершенству. Войны ради любви. Жизнь и смерть. Все это близко. Вот тебе Ромео и Джульетта. Любовь и смерть. Контрасты. Главная движимая сила всего.
– Любовь разная бывает. И к человеку, и к детям, и к деньгам, и к славе.
– Человек хочет любви, хлеба, зрелищ, – не слушал ее Валера. Глаза его искрились. Он улыбался всем вокруг, находя, что люди стали добрее и улыбчивее.
Весь вечер он развлекал жену. Обнимал, прижимал к себе. А когда та заволновалась, что дочь осталась в каюте, проводил любимую до номера.
– Я разок в «однорукого бандита» сыграю. И приду! – пообещал жене и ускользнул в автоматы.
Теперь ежедневно закидываясь таблетками, Валера прогуливался с Нелей по палубе взбудораженный. В барах и ресторанах он кружил ее в танце:
– Нелюша, родная, я счастлив с тобой и никого не вижу рядом с собой. Как же долго ты была без меня. Все эти концерты…
Но танцы всегда заканчивались, и певец выдвигался в сторону автоматов.
Неля недоуменно смотрела на мужа. Валера, который всегда соблюдал режим, теперь возвращался с рассветом. Почти не спал. Иногда игра продолжалась и днем. А когда проигрывался, лишь театрально хватался за голову, с улыбкой изображая скорбь.
– Я живу, – повторялось в голове и освежало все его сознание возбужденной кровью, новыми силами и мечтами.
Анжелика, насмотревшись на отца, решила последовать его примеру. Как-то ночью, пока родители гуляли, схватила банку с жетонами и проиграла все до последнего.
– И это тоже жизнь, – с пониманием ответил себе Валера, постукивая в кармане таблетками, но дочь отругал, запретив спускаться в детскую игровую.
Только стоило выйти на шумящую палубу, сердце сжалось. Дети играли друг с дружкой, смеялись, кричали. А его дочь что? Сидит в каюте? Не будет того. Он провел малышку в игровую и отправился к автоматам. В пяти метрах от «однорукого бандита» услышал шум из соседнего игрального зала. Заинтересовался, слегка приоткрыл дверь, но в первое мгновение не увидел ничего, кроме серых, ватных клубов дыма. Заскочив в прокуренную комнату, словно кто-то толкнул его в спину, Цуна приблизился к толпе.
– Опять карта не прет! Черт бы ее побрал, – плюнул в сторону толстый мужчина в черном халате, утирая пот с лощеного лба, – если гора не идет к Магомету, пусть чешет к Бениной матери!
– Да не карта это, Серый. Мозги включи – и все попрет, – блеснул на серого лысый сосед с огромной золотой цепью на груди. Глазки второго игрока так быстро и суетливо бегали, что даже очки не могли скрыть напряженного выражения.
– Зато бурная ночь любви таки обеспечена, – ответил третий, открыто потешаясь над преферансистами. Худенький, черненький, невысокого роста еврей по всему видно было, что хорошо общипал карманы своих товарищей. И теперь с довольной миной попивал коньячок.
– Какая ночь, мне жена за бублик в кармане всего Беню к чертям перережет!
Переполненные пепельницы, разбросанные пачки сигарет, пустые бутылки из-под коньяка – все свидетельствовало о том, что трое весельчаков уже не один час провели за беспощадной игрой.
Цуна втянулся молниеносно. Жадно и напряженно ловил каждый выпад, следя за играющими. Казалось, он видит все карты и ходы насквозь. Когда последняя пуля подходила к концу, он решился:
– Вы позволите? С вами пулю расписать?
Толпа расступилась, любопытно оглядывая незнакомца. У еврейчика удивленно поднялись брови:
– Я не против, – скептически отозвался тот и весело потер ладони, предвкушая продолжение банкета.
– Как будет угодно, – лаконично улыбаясь, махнул Валере мужчина в халате, – садитесь. Давно играете?
– Да как сказать. Балуюсь иногда, – скромно, но с чувством произнес Цуна, расстегивая длинные манжеты рубашки, чтоб засучить рукава.
– Ну, подобное баловство может и без штанов оставить, – заметил очкастый, – я с обеда играю, уже половину зарплаты спустил. Так что воздержусь. Сегодня очевидно не мой день.
И, уступая место Валере, лысый поспешил на выход. Однако помедлил. Любопытство взяло верх, он остановился у стола посмотреть на дебют молодого человека. Раздали карты и пуля началась. Ухмылки слетели с лиц присутствующих. Певец быстро – схватил игру и выходил смело. Еврейчик отчаянно упирался, бросаясь в бой до последнего. Однако был пойман на мизере и взял «паровоз». Цуне везло фатально, и он, ощерившись, наблюдал за мужчинами исподлобья. Напряжение зашкаливало так, что можно было воздух ножом резать.
– Здорово играете, – оценил наконец еврейчик, устав бороться, – где учились?
– На улице учился, – прищурился Валера, смачно затягиваясь сигаретой и элегантно покручивая двумя пальцами большой перстень с бриллиантом на левой руке.