Когда произвели расчет, мужчины обескураженно полезли в карманы. Валера внимательно пересчитал деньги и попрощался до следующего раза.
Неля беспокоилась, не понимала, как реагировать на новую страсть мужа. Валера утешал ее, что безгранично счастлив, свободен и наконец нашел смысл всего. Надо жить во имя кайфа, наслаждаться мгновением, дышать и двигаться к тому, чего хочешь. Если нужно, то познать все дно человеческое. Неля молча соглашалась. Но в глазах ее всякий раз читалось недоумение и тревога.
Ободзинские провели на судне месяц, а Валера не собирался возвращаться. Уходя от жены по вечерам, он замечал ее обиду, но, возвращаясь к ней, становился нежен и обходителен, что она тотчас же забывала обо всем. Эти злосчастные таблетки приходилось принимать, увеличивая дозу, чтоб сохранить прежнее ощущение эйфории и радости. Валера сам не заметил, как жизнь его стерлась и обратилась в страдание. Исчезли цвета, запахи, прежние привычные звуки. Взамен появились беспричинная раздражительность и напряжение, которое неотвязно мучило и не давало уснуть.
Когда кодеина не оставалось, мысли устремлялись только к одному желаемому: еще кайфа, хоть два листа таблеток. С вороватой осторожностью начал появляться на людях. Казалось, все знают, догадываются и смотрят с презрением в спину. А что плохого он сделал? Купил за свои же деньги лекарства в аптеке? Вздор.
Порой, чувствовал себя так паршиво, словно внутри него все сплошь окутано серой и мусором. Пришла тоска. Душераздирающая, скверная, зудящая. Мрак все распространялся и подступал к нему. Валера возымел привычку закрываться в комнате. Занавешивая шторы, ложился. Лампа давила тусклым светом. Один на один Валера лежал на кровати. Тяжелое тело предательски не хотело подчиняться.
– Неля, – пытался позвать на помощь, но голос утопал где-то глубоко в горле и оставался там неподъемной глыбой. Сумерки наползали, сгущались, темнели, как бездна, где кругом одна пустота и неизвестность.
В молчаливой, бесконечной ночи он пугался шорохов. Жизнь, как кленовый листок на ветру, ускользала. А у Валеры не было сил протянуть руку, чтобы поймать ее.
Появились новые долги. Он проигрывался в карты, в забытьи терял деньги или тратил их. Есть не хотелось. Но даже если появлялся аппетит, тело стремительно таяло на глазах. Валера превращался в старика. Впалые глаза с маленькими зрачками, одутловатость, первые седые волосы.
Бывало, чудилось, будто он в шумной компании, каждый говорит о чем-то, спорит. И вдруг лица искажаются. Он вздрагивает. Рядом только мебель и пустая комната.
А порой к нему действительно заходили проведать знакомые. Валера видел, что они ни о чем не подозревают. Исчезали непрошеные гости так же внезапно, без всякого смысла, как и появлялись. Тогда Валера выходил сам, но не помнил, куда и для чего. Время искажалось. Перед концертами он, насилу пережидая, воздерживался от приема таблеток. Мучительные, болезненные часы гудели и отсчитывали в висках секунды. Дышать сложно. Сердце грохочет. Внезапно он понял, что потерял из вида жену. Хотелось найти ее, рассказать обо всем. Увидев Нелю утром, стало жаль ее. Она ничего не понимает, что происходит. Он погладил ее по щеке. И, против его ожидания, Неля не улыбнулась.
– Меня вчера вырвало, – хотел сказать мягко и жалостливо, но вышло неуклюже и пошло, – я увеличиваю дозу. Не знаю, что происходит. Мне плохо, – говорил за него металлический, телефонный голос.
– Валера, надо остановиться. Пока не поздно.
– Ничего. Все будет хорошо. Выкарабкаюсь, – отрывисто, с трудом проговорил. И, успокоившись, поспешил уйти. Как можно скорее.
– Валер, прошу тебя! Поедем в Москву. Ты не остановишься здесь.
Валера застыл, в задумчивости, кивая ей. Усилием воли и подгоняемый страхом, он на время остановился. Вернулись в столицу. Перемучиваясь, переламываясь, певец отлежался дома и вновь приступил к работе. Вымотанный, слабый, несчастный.
Он шел в Росконцерт, когда навстречу ему попался Зуперман. Увидев Фиму, Ободзинский удивился странному выражению: на Зупермане лица не было. Бледный, напряженный. Певец попытался усмехнуться, что и Фима где-то на таблетки подсел. Или узнал про Валеру? Сердится за таблетки?
– Пойдем-ка, поговорим, – несколько фамильярно обратился администратор.
– О чем? – спросил Ободзинский, испуганно озираясь.
Они прошли в какой-то кабинет.
– Вот значит как? Так значит ты? – зашипел негодующе Фима на Валеру и, заметив в дверях брата, прикрикнул:
– Выйди отсюда, Леня!
Тут только певец заметил Зайцева на пороге.
– Что случилось? – Валера слабо попятился.
– Ты мне скажи!
«Разве может так свирепеть Фима из-за таблеток? В чем же дело… Что им делить? Наговорили ему чего?»
И тут вспомнил. Очнулся. Всматриваясь в Фиму, пытался понять, что делать дальше. От слабости опустился на стул. Сил защищаться и говорить не было.
– Фима… У меня так много долгов…
– И потому ты продал меня за пять рублей? – сделал акцент тот на пяти рублях, – дешево же ты оценил нашу дружбу. Я столько возился с тобой. Все для тебя!
– Я продал. За пять рублей, – кивал беззащитно администратору. – Мне жаль. Прости.
Бессильно опустив руки, Зуперман смотрел негодующе. Валера отвернулся:
– Мне так плохо, Фима… Тяжело. Я весь выгорел. Фима… Я сам не знаю, отчего так поступил.
– Подлец ты после этого, – послышалось короткое в ответ. Зуперман с отвращением сплюнул на пол и пошел прочь.
– Леня, идем! – приказал он стоящему неподалеку от кабинета Зайцеву. Фима уходил спешно и гордо. Но в его походке сквозило что-то от скулящего щенка, которому больно наступили на лапу.
Валера бесцельно семенил по комнате. Он и сам не мог разобраться, отчего продал Фиму. Ведь не за деньги, нет. Чего ему какие-то пять рублей.
Пожаловаться поехал к Шахнаровичу. Тот всегда выслушает и поймет.
– А ты знаешь, Валер, что мне тут один добрый человек нашептал? – ехидно посмеиваясь, сказал Пал Саныч. Затем неспешно отпил чай, и вернув чашку на стол, откинулся на спинку старинного кресла-качалки, важно сложив руки на животе. Валера молчал. В голосе Шахнаровича слышалось злорадство, даже какое-то давление, от чего хотелось поежиться, воздвигнуть оборону, защититься, чтоб ничто не застало врасплох.
– Оказывается, Зуперман-то твой после того случая с концертом собрание собирал. Всех музыкантов твоих. Сделал им заманчивое предложение перейти от тебя к Кобзону, – на этих словах Павел чуть приподнялся. Его насмешливые маленькие глазки переменились и приняли вид участливый и серьезный, – но все-таки должен тебя успокоить. Ребята твои сказали, что артиста не бросят.
Плетясь домой, Валера снова не понимал, для чего все. Проклятое, ядовитое, тошнотворное лето тысяча девятьсот семьдесят пятого. Отвратительное небо с палящим и навязчивым солнцем. Надоедливая и скучная толпа вокруг, вечно желающая от него чего-то, когда ему так нужно уединение. Чтоб кайф накатил горячей волной по всему телу. Наслаждение и покой. Когда приятно ходить, ощущая легкость в теле, когда летают бабочки, когда в груди его благодарное волнение. Тепло из самого нутра сосредотачивается на кончиках пальцев. И он готов нести всякий вздор, желая поделиться с каждым своим счастьем. Тепло всегда быстро отступало, оставляя после себя ощущение покоя.
С каждым разом отказываться от таблеток становилось труднее. И если поначалу было тоскливо без кайфа, то вскоре к этому добавилась боль в костях и мышцах и бессознательный страх. Вновь повыскакивали знакомые человечки, чертята. Сперва кажущиеся до крайности безобидными, но при ближайшем рассмотрении Валера нашел их угнетающими и ужасными. Пришлось запастись топориком. Пусть и сувенирным, а все равно. Спокойнее.
Сумерки подступали к горлу и душили. Он оказался в окружении тысяч страшных глаз. Они хотели загнать его в угол. Цуна достал топор и принялся размахивать им. Все замерло. И эти застывшие глаза еще больше пугали. Внутри него шипела ярость. Выскочив на улицу, пошел по брусчатой мостовой и трясся. Каркали вороны, представляющиеся ему страшными черными птицами с выпученными круглыми глазами. Перелетали с ветки на ветку. Хотели гнаться за ним. Ночь темная и молчаливая шла по пятам, желая проглотить. И он побежал. Побежал, спасаясь от преследователей. От навязчивых взглядов. Дрожали жилы, подгибались колени. Береговой, двенадцатый апостол, двенадцатый космонавт, махал ему рукой с высоченного темного неба.
– Нам не нужен Ободзинский, – услышал он голос Лапина, неизвестно откуда. И тут кто-то дернул его за руку.
– С ума, что ли, я сошел? – мелькнула вялая мысль и умчалась.
Певец пришел в себя уже дома, когда крался на цыпочках в спальню. Дрожащими руками опустил ручку двери. В комнате было совсем темно. Нежно-голубые шторы колыхались от ветра. Дождь дробью бил по стеклянным окнам, усиливая тревогу. На кровати сладко сопела кучерявая дочурка. Валера поднял глаза. Над его ангелом сбоку пряталась желтушная старуха и скверно, тихо посмеивалась в морщинистую, тощую руку. Валера медленно подкрался к подушке. Чтоб не шуметь и не спугнуть дочь, он постарался как можно тише присесть. Анжелика открыла глаза. Валера замахнулся. Удар пришелся по простыне. Старуха попятилась. Дочь вскрикнула и беззащитно закрылась руками. Со стеклянными глазами Валера продолжал яростно искать на кровати старуху. Затем сел рядом с дочерью и обнял ее:
– Не бойся, любимая доченька. Папа тебя в обиду не даст. Там старуха страшная. Папа тебя в обиду не даст.
Когда на следующее утро Валера вспомнил о происшедшем, холодный пот и озноб пробил до костей.
– Неля, мне плохо. Мне конец.
Валеру колотило, знобило, тошнило. Пугливо оглядываясь, он шарился по карманам. И нащупав маленький топорик и нож, щурился и трясся. Дикий холод пробирал, несмотря на тридцатиградусную жару. Не в силах лежать, в дубленке и шерстяном шарфе он бегал по квартире, не находя места. И участливый взгляд жены, ее теплые лучистые глаза не могли согреть колотившееся, ледяное сердце. Решив прекратить мучение, Валера вновь закидывался «колесами», запершись в ванной. В дверь ломились. Гремела ручка, и ужасные, свинцовые голоса что-то требовали. Немедленно открыть дверь. Валера принялся выковыривать таблетки из пачки, пальцы не слушались. Лекарство просыпалось на пол. Тяжелое тело тянуло вниз, будто в преисподнюю. Не в силах стоять, он сел на ковер, подбирая кодеин. И глотал таблетки. Но едва выпил, как начало тошнить. С трудом открыв дверь, он вдыхал воздух.