– Валер, ты слышал что-нибудь про Джомолунгму? – спросил доктор вечером, когда пили чай в большой комнате. Певец задумчиво глядел за быстрыми движениями Нели, пока та разливала чай по чашкам. Чтоб не мешать, жена спешно удалилась.
– М? Что ты сказал, Валерий? – певец вопросительно посмотрел на собеседника, не понимая, к чему тот клонит. Какое это может иметь отношение к теме?
– Высочайшая вершина земли. Это место считалось обителью богов. Долгое время никому и в голову не приходило туда взбираться. Но впоследствии многие возжелали покорить Эверест. Зачем? Как думаешь?
– Азарт? Риск? – пожал плечами певец и пристально устремился на говорящего.
– Может, азарт. Может, какое-то магическое притяжение. То, что неподвластно логике. Как неподвластно логике творчество. И без него невозможно, и с ним тяжело. И блаженство, и боль.
– Это ты верно подметил. Сплошная борьба, – беседа незаметно начала увлекать, а неприятности скверного дня отступали в тень.
– Ты артист. Это твоя данность. К чему я… В одиночку подняться на Джомолунгму не представляется возможным. Высота так огромна, что не взять ее и без кислородных масок. У людей, помимо обморожения, начинается гипоксия. На самой верхотуре организм не восстанавливается, пока не спустишься вниз. А вместе с этим, альпинисты перестают спать, – Валерий Сергеевич отпил чай из фарфоровой чашки с изображением девы Марии, – когда пройдена огромная часть пути, вложены силы, здоровье, дух, когда ты уже на грани своей мечты, повернуть назад сложно. Даже рискуя собой. И вот, прямо перед вершиной людям порой приходится подниматься, проходя мимо тел погибающих восходителей. Быть может, один из них помог тебе вчера. Может, он просто такой же мечтатель, как ты сам. Тебе осталось еще несколько метров, а он идти не может и падает. Что делать? Ты сотворил невероятное, добираясь сюда вот уже много дней. Скорее всего и не один год готовился. Ты отдал все. Как поступить? Пройти еще несколько шагов или повернуть? Ты встаешь перед выбором: помочь человеку или перешагнуть через него. Но перешагнув и поднявшись, счастье твое смешается с горечью. Понимаешь, о чем я?
– Валерий, это очень интересно. То, о чем ты говоришь. Вопрос другой: можно ли оправдать предательство мечтой? Творчеством?
– На это каждый отвечает сам. Помогая погибающему альпинисту – рискуешь и собственной жизнью. Нужно ли оправдывать, Валер? Как думаешь, как поступают обычно?
– Перешагивают? – неуверенно предположил Ободзинский.
Валерий Сергеевич кивнул:
– Часто идут дальше. Мне рассказывали, что люди, взбираясь на вершину, утрачивают не только силы, но и нравственные ценности. А потом легко шагают по трупам. Или с балконов.
– Людей-то уже не вернуть.
– Это вопрос твоего духа. Внутреннего выбора. С собой потом жить. На себя в зеркало смотреть. И ты – твой главный судья, не я, не все вокруг, а ты. Перед собой тебе отвечать. И все же, я за то, чтоб решиться на что-то одно, не перепрыгивая со стула на стул. Занять позицию. А не то ты и другому не поможешь, и себя потеряешь. Может, завтра ты вернешься, осознав, что не прав. Но у тебя появится опыт. Новое понимание. Как говорится, один раскаявшийся грешник…
– Неужели необходимо спуститься, чтобы снова почувствовать себя живым? Перешагивая, разве сам не становишься трупом? Как мне теперь обойтись без таблеток?
– Хотя бы час, – Валерий Сергеевич поглядел на часы. – Сегодня воскресенье, десять вечера. Только час. Потом еще час. А во вторник я тебя навещу.
И Валера решил просто жить одним часом, одним днем, рассчитываться за квартиру и ждать.
Так проползла зима, прошагала весна. А летом вместе с женой и дочкой поехали в Одессу, где в пригороде сняли двухэтажный дом. Дни напролет семья проводила на улице. Валера радовался мелочам. Сидя в уличном кресле, он мог подолгу рассматривать огромные яблони и кусты очаровательных роз, орошаемые дождем. Играть с женой и дочерью в «эрудит». Слушать, как Нелюша читает сказки их дочери.
Раскачиваясь на самодельных качелях, Неля провожала закат:
– Ведь только один неверный шаг сделал, а столько времени приходить в себя…
– Кодеин – это последствия. Я ж никогда не думал о простых вещах. Шел к вершине, а ничего не замечал. Но какой смысл? Не хочу я покорять Эверест.
– Все еще тяжело?
– Полегче, – кивнул ей, помолчав. – Я понял, о чем говорил Валерий Сергеевич. Нужно учиться жить. А неверный шаг… Наверное, он был сделан где-то в самом начале пути. Я не то искал. Не на то ставил.
В Москву вернулись поздней осенью. Едва успев раздеться и принять ванную, Валера сел за бар и позвонил. Не терпелось рассказать доктору о новых открытиях.
– А он приказал долго жить, – скорбно выдавила секретарь из больницы. – Разбился в аварии неделю назад.
Неля стояла в коридоре. Язык не поворачивался сказать. Валера положил трубку на стол, закрыл глаза руками:
– А теперь мне звез-дец.
Валерия Сергеевича не стало. Ободзинский вышел на улицу. Кричащая пустота. Тупая осень. Что нашел – не то. Что то – не нашел. Напиться. Плевать, что сдохнет. Пускай все кончится.
И Валера велел Шахнаровичу договориться о новых гастролях.
– Валерий Сергеевич говорил, нужно больше отдыхать, – упрашивала Неля.
– Зачем? Все прежнее умерло во мне, а нового – ничего нет.
Уезжая на гастроли в одиночку, Ободзинский встречался с женщинами. Мимолетные связи снимали боль, наваливая новой. Отлично. Пускай он будет подонком. Надо больше концертов.
Он ехал по снежному ковру в Москонцерт. Сколько ни работает, а долги и не думают убавляться. В коридоре остановился у окна. И кто теперь подскажет ответы?
Заметив силуэт, идущий по коридору, певец огляделся, поискал, куда скрыться. Не найдя укромного места, отвернулся. Затем еще раз посмотрел на приближающегося и радостно распахнул руки:
– Леня! «Завод»! А ты здесь как?
– Да я, бывает, забегаю, – несмело, но добродушно ответил Зайцев. – Работаю сейчас директором варьете в гостинице «Россия».
– Бросай – с чувством попросил Ободзинский. – Переходи ко мне!
– Да я б с радостью, Валерик. Фимка не разрешает. Не могу я пойти против брата… – Леня умолк. Лицо переменилось. Заговорил тише:
– Ты же знаешь, что с Фимой?
Валера поднял бровь.
– Рак у него…
Ободзинский опустил глаза и сделал небольшой шаг в сторону выхода. Оба двинулись по коридору на улицу.
– Откуда узнали? – сухо спросил на дворе Леню, равнодушно разглядывая свою машину.
– Да как. Пошел с Таней проверить ее. Ну и сам решил заодно. А там, – губы Лени слегка задрожали, – поставили диагноз. Говорят, пару месяцев от силы.
Зайцев присмотрелся к Валере:
– А ты-то чего такой? Выглядишь… Заболел, что ли?
Валера махнул, не ответив, и, подойдя к машине, кожаными перчатками сгреб снег с бокового зеркала.
Леня все стоял у дверей и смотрел, как певец садится в машину. Дворники на окнах месили снег. На фиг эти концерты? Если даже всегда успешный Фима…
И они никогда больше не увидятся. А ведь бывало, приедут с ним в новый город, у поезда поклонницы. Бегут к Зуперману, цветы несут, улыбаются. Думают, Ободзинский перед ними. А Валера скрестит руки на груди и хихикает. Фимка не терялся. В белом плаще, в широкополой шляпе, он приветствовал обманувшихся дам и быстро разворачивал по направлению к Валере, торжественно вручая букеты обратно.
– Фима умирает, – сказал Неле с порога, как только воротился домой.
– Фи-има! – воскликнула Неля. – Господи, да что же одно за другим несчастья.
Валера прикрыл дверь на кухне, распахнул форточку и закурил. Обида не проходила даже теперь.
Следующим утром в районе одиннадцати раздался звонок. Решив, что это родители вернулись из магазина, Ободзинский открыл дверь.
– Ну что? К больному вызывали? – слабо улыбнулся Зуперман. Он стоял в распахнутой шубе, а за ним два медбрата теснились с серыми чемоданами.
– Фима… – растерянно вглядывался Валера в друга, не понимая, что сказать.
– Мне Минздрав доложил, что артист Ободзинский приболел, требуется помощь. Дай, думаю, ему консилиум врачей соберу.
– Дядя Фима! Дядя Фима! А я в школу хожу! – выбежала навстречу Анжелика.
– Анжелочка, дай я тебя обниму. Не забыл про тебя дядя Фима, – крепко обняв Анжелу, Зуперман вытащил для нее из пакета большую коробку конфет.
Выскочила Неля, тут подоспели и родители. Все столпились вокруг администратора.
Валера недостойным чужаком стоял в стороне, дожидаясь, пока друг войдет.
– Мы ж тебя спасать приехали! Ленька рассказал, что неважно тебе, – произнес Фима, снимая шубу.
– Да брось, Фим. Я-то что… Пойдем покурим.
Они прошли на балкон. Валера огляделся, словно ища чего-то. И деловито выдохнув, поправил часы:
– Ну, ты как? – спросил, искоса поглядывая на Зупермана, и отвернулся. Фима стоял совсем бледный, худой.
– Да как… – улыбка исчезла, голос Фимы стал серьезен и тих. – Боли такие, что хочется сигануть с девятого этажа. Лежу в больнице. Жду операции. Улыбаюсь из последних сил.
Фима уставился на дорогу и, сглотнув, резко замолчал. Валера вместе с ним устремился глазами на пустующий перекресток.
– Фима… – Валера угнетенно посмотрел на него. – Прости меня.
Певец снял с руки золотые часы:
– Возьми их. На память…
– Ох, Валер, – Зуперман хотел отказаться, но заметив, как это важно Валере, подарок принял. Задумчиво повертел часы и медленно надел на руку. – Понимаешь… У меня ведь все было. Только живи. А оно вон как. Профессор Харченко ведет. К себе в кабинет положил. Всем разрешил посещение. Потоком идут. Лещенко, Кобзон, Хазанов. Масляков Сашка приходил. Стараются, помогают. В кабинете у меня, как в магазине. Коробками. – Фима выдавил улыбку. – Горы мандаринов, апельсинов, икра, коньяки ящиками. Так я всех больных подкармливаю.
Валере хотелось многое сказать, но слова казались беззвучными. Лишними.
Новый, тысяча девятьсот семьдесят седьмой год отмечали в ресторане гостиницы «Россия». Гости поднимали бокалы, радостно поздравляли друг друга. Валера блуждал меж улыбок, платьев, костюмов, понимая, что в Одессе с водкой, купленной на поддельные чеки, в собственноручно пошитых портках чувствовал себя счастливее и живее. Он и жил одним днем. Нужны деньги? Достал, украл, заработал. Прав, Валерий Сергеевич. Чтобы начать заново, надо все потерять. Покончить с собой сегодняшним. Опуститься на самое дно, чтобы было от чего оттолкнуться. А ведь сколько лет прошло с тех пор, как вышел из лечебницы в Кемерово…