– Все ювелирные… магазины,
Все дни рождения… и и-ме-нины,
Музыканты подхватили:
Все устремления молодежи,
Вся радость жизни и песни тоже…
И глядя на друга, разнес эхом пространство:
Они твои, они твои!..
Зал рукоплескал. Валера раскрыл руки к зрителям:
– Я хочу представить вам замечательного человека, своего администратора и хорошего друга. Ефима Михайловича Зупермана.
Оказалось, Фима удрал из Валдайского пансионата, чтоб повидаться и еще раз послушать Ободзинского.
– Безумец! – улыбался Валера, превозмогая болезненность. Всей гурьбой ввалились в Фимин люкс «Астории» отмечать встречу. Среди приглашенных сплошь друзья и знакомые Зупермана.
– Шубейка-то у тебя знатная, Ефим Михайлович, – кивал певец, нахваливая Фимин прикид, когда тот сбрасывал с плеч богатую одежу на огромную кровать спальни.
– Еще бы! – закатив глаза, Зуперман показал удовольствие, – только у меня такая. И у Форда. Когда Форд приезжал, Брежнев ему с Казанской меховой фабрики пожаловал тулупчик. А образец мне продали.
– А я слышал, что Брежнев с Форда снял его волчью шкуру, – спорил Валера, нарочно раззадоривая друга.
Открылись бутылки, наполнились бокалы.
– У меня тост! – оживленно поднялся из-за стола невысокий крепыш с рыжими гусарскими усами.
– Давайте, ребят! Тост! – подхватили другие.
Сквозь табачное марево никто и не заметил, как в номер зашел Леня. Он стоял на пороге, отмахиваясь от дыма, и слезы текли по щекам:
– Фима, что же ты делаешь? Врач курить запретил, – лепетал он.
Дым застилал все вокруг. На диванах накиданы куртки и дубленки. Всюду разбросана посуда, полные пепельницы на столе.
– Лень, а что мне терять? Мне осталось, может, еще пару месяцев, дней, часов! – громко через стол с досадой возразил Зуперман. Затем поднялся и, выйдя в коридор, обнял брата, – так проживу их, как душа просит!
– Из пансионата убежал, – причитал Леня, – это ж я случайно тебя обнаружил. Сидел бухгалтерию считал, в окно глянул, думаю, подозрительно как, машина серебристая перламутровая, как у Фимы. Дай, думаю, наберу Вострякова. Юрий Иванович, говорю, что-то мне показалось там машина Фимина.
– Так он мне номер и сделал! – на этих словах Фима развернулся и пошел в кухню за пивом.
– Валер, – Зайцев приблизился к Ободзинскому, – доедь с ним, я тебя прошу, до Москвы. Он же плохой совсем.
Валера посерьезнел. Показав пятерню, дал понять, что беспокоиться не о чем, и обратился ко всем:
– Кто со мной в преферанс?
– Упаси бог! С прушниками не играем, – рассмеялся Зуперман, залпом осушив кружку.
Ночью Ободзинский в поисках игорного общества уехал кутить, а вернувшись наутро, не помнил ничего. Он проспал несколько часов. Продрав глаза, сел с Фимой в автомобиль, и на всех парах помчали в Москву.
– Фима! – ударил Ободзинский по рулю, подбадривая, то ли себя, то ли Фиму. – Поехали к Леонид Дмитричу!
Ефим Михайлович с удовольствием затянулся, пуская клубы дыма от уже порядком истлевшей сигареты, и, приоткрыв окно, бросил бычок на заснеженную, покрытую серым льдом обочину:
– Поворачивай!
И Валера, едва не проехав место, резко дернул руль влево. Машину повело, она со свистом и на скорости вписалась в поворот.
– От, Шапиро сейчас одуреет от нашего визита!
Друзья направились к реке Шпина в поселок Красномайский, где обитал директор одного из лучших хрустальных заводов «Красный май» Леня Шапиро.
Торжество продолжалось. Повод только один: жизнь. Но мимолетно переглядываясь, оба приятеля прочитывали в глубине глаз безысходность.
Пара дней в гостях у Шапиро пронеслись мухой. Неизбежность возвращения домой скоблила обоих.
А на Большой Переяславской уже собрали консилиум. Приехали Леня и жена Фимы – Татьяна.
Валера виновато выставил перед собой, словно щит, терракотовую вазу из толстого стекла. Но подарок от Шапиро не смягчил ни укоризненный взгляд жены, ни нападок на него Татьяны:
– Мы же не знаем, где вы! Уехали из Ленинграда – и нет! А если с вами что случилось?
– Таня, кому ты говоришь? – язвительно и фальшиво рассмеялась Неля. – Мы для него не люди. Подумаешь, уехать и никому не сказать!
Валера метнул затравленный взгляд на жену. Хочет поддеть его. Не понимает.
Теперь он пил, чтоб дышать. Покупая бутылку, надеялся: не вышло сегодня, получится завтра. И, словно стоя возле проходящего мимо поезда, выискивал случай впрыгнуть в вагон и вырваться из ада.
В преддверии весны составом направлялись в Киев. Уже на вокзале Валеру пошатывало. Но улыбка с губ не сползала. Не было боли, не было ничего. Все ровно, мягко. Без чувств.
Выступали во Дворце спорта. В первом отделении солировали «Поющие сердца», во втором после «Верных друзей» выходил Ободзинский.
Валера отпел первый концерт, а на второй явиться не смог. Лежал под одеялом, когда к нему гурьбой ввалились музыканты.
– Ребята, ну не видите, что ли? Плохо ему. Оставьте человека в покое! – где-то отстраненно, как через вату услышал Наташу Щеглову.
– А что нам делать? – спросил другой голос.
– Давайте поставим «Друзей» в первое отделение.
– «Поющие сердца» смогут раскачать народ? Там же Валера выходить должен…
Голоса звучали, шептали, успокаивали. Валера закрыл глаза.
На другой день позвонил директор Росконцерта:
– Валера, если ты не выйдешь сегодня на сцену, мне придется положить на стол партбилет.
Валера собрал себя и отработал еще два концерта. Тур не заканчивался. Впереди Винница и Тернополь. Оставив «Верным друзьям» денег на обратную дорогу, Ободзинский вместе с Аловым бежал в Кишинев.
Он зашел в люкс, прилег на кровать, погружаясь в сладкую дрему и с интересом заметил, как его электробритва на столике подпрыгивает, грохоча по дереву. Насторожился. Подпрыгивала не только бритва. И стол, и кровать. Ободзинский вскочил. Пол волнами ходил под ним так, что Валеру, не то что не держало на ногах, а вообще никак и ни на чем не держало. Он услышал, как танки идут вместе с тяжелой техникой по улицам, отдаваясь в ушах неприятным скрежетанием.
– Вот это развезло! – изумился Валера, и в ту же минуту из коридора донеслись голоса и шум. Хватаясь за тумбочку, за кровать, за дверку шкафа, высунул нос из номера – и толпа снесла его на первый этаж.
– Землетрясение! – вскричали где-то.
– Говорила же, что четвертого марта начнется, – донеслось сквозь гул.
Валера схватился за голову:
– Кошмар! – увидя Алова на улице, подлетел к нему: – Надо позвонить ей, сказать, что происходит. Как она там? Я подонок, подонок!
– Чего? – опешил Борис, встряхнув Ободзинского.
– У Нелюши. День рождения. Надо подарок купить. Срочно. Боря!
– С ума спятил? Землетрясение!
– Нужен телефон! – вскричал в толпу и поспешил по улице в поисках автомата.
«Так ведь в номере телефон!» – ударил себя по лбу и побежал обратно.
– Я Ободзинский. Ради бога, дайте позвонить жене, – объяснял в запальчивости, пытаясь пробраться внутрь. Но почему-то не получалось. Тогда прилепился насмерть к какой-то девушке – и крепко вцепившись в руку, умолял помочь. Снова помчался куда-то.
– Нелюша, я люблю тебя! Неля, – лепетал в трубку, запершись в телефонной будке и вытирая слезы. – Я так скучаю… По тебе, по Анжелике… Так сожалею. Алкаш горький. Прости. Но я же сам не рад!
– Где ты, Валер? Почему не дома? Ты две недели не звонил!
– В Кишиневе. Тут такое землетрясение, – пытался смеяться, – дай мне Анжелику. Скажи, что люблю ее.
– Ты опять пьян?
Она повесила трубку, и Валера отправился на поиски Бориса. Но по дороге забыл о нем. Забыл и о подарке для Нели. Очнулся на лавочке. Утром. В каком-то дворе.
– Я изменю свою жизнь! – показал кулаком в небо. – Смогу!
Когда вернулся домой, Неля стирала белье, сидя на стуле. Отворив легонько дверь, она укоризненно произнесла:
– Фиму вчера похоронили.
– Понятно! Какое сегодня число?
– Двадцать шестое. Апреля, – зло добавила та.
Через неделю, на майские праздники, Валера давал сольные концерты в Харькове, в очередном Дворце спорта. Сжимая зубы, каждый день преодолевал себя.
Девятого он сидел в компании артистов в буфете. Буфетчица наливала ему коньяк, появился Леня.
– Вы что делаете! Что делаете! – закричал тот и, скривив в судороге лицо, схватился за сердце, медленно сползая на стул.
– Завод, ты чего! Скорую!
И по темной улице он мчал с Зайцевым в больницу.
Глубокой ночью администратор разлепил веки. Он лежал в хлопковой майке и в штанах, в которых накануне днем его настиг приступ. В больничной палате было совсем тихо и изредка по стенам и потолку скользили тени от проезжающих по дороге машин. Кровать Лени находилась напротив трех больших оконных рам, сквозь которые желтая круглая луна, висевшая над тоненькими дымчатыми облаками, ярким фонарем освещала палату.
Леня огляделся и наконец заметил напротив себя два улыбающихся глаза. Валера лежал поверх одеяла. В белой рубашке с коротким рукавом, в черных штанах на кожаном ремне с серебряной бляхой, в которой отражалось яркое свечение луны.
– А ты что тут! – перепугался Зайцев, пытаясь вскочить и тут же простонал, – сегодня ж День Победы… Концерт.
– А… Без меня как-нибудь.
– Да как без тебя-то?
– Здесь так спокойно, – улыбаясь, шептал Валера странным голосом. – я сбежал от всего мира. И в этой тишине… нас никто не найдет. Даже ад.
– Валера, с ума ты сошел. Хочешь, чтоб я…
– Тихо, тихо. Завод, – приподнялся певец на кровати и оживился: – Я ж собирался на этот концерт. Машина за мной пришла. А гостиница на центральной площади. Там памятник Ленина, все оцеплено. Салюты готовили. Я, понимаешь, вышел на улицу, а меня не пускают. Солдатам до фени, артист я или кто, им сказали не пускать, значит не пускать. Вот я и пошел в буфет и долбанул двести грамм.