– А ведь знаешь, мне что Фима сказал, когда я к тебе просился работать? Говорит, иди к нему, только знай, что он тебя все равно предаст…
Обидой и злостью хлестнули слова:
– Я не поеду завтра в Москву. Неля не увидит меня таким. Леня… отвези меня в Одессу. В диспансер. Прошу.
Утром из больницы уехали под расписку в Одессу. Леня положил Ободзинского под своей фамилией в клинике за городом. Денег ни у кого не оказалось даже на хлеб.
В расстроенных чувствах Леня брел по городу, когда увидел спасительную афишу: «Лев Лещенко. Дворец спорта».
– Лева, очень нужны деньги. Позарез просто, – обратился Леня к певцу, разыскав его.
– Сколько тебе?
– Ну, дай триста рублей.
Лева отсчитал купюры:
– А Валерка вот только был у меня недавно.
– Как это был у тебя! – вылупился Зайцев и категорично замотал головой, – этого не может быть.
– Буквально часа полтора назад.
Леня выскочил на улицу, поймал такси и поехал к Валере в Новоалексеевку.
Ободзинский встретил администратора, сидя на кушеточке. Довольный, что удалось скрыть от Зайцева свои разъезды, он улыбался:
– Тут со мной такие кадры лежат! Один маршал, другой главнокомандующий, парады принимает. Что творится…
– Валера. Не крути мне одно место. Я тут сижу с тобой, у меня в Москве дети, семья. Денег нет. Ты чего вытворяешь? Говори по делу, где напился!
– Ну, понимаешь, – сдался певец, – сегодня утром иду на процедуру, доктор кричит: «Зайцев, заходи». Я захожу. А он мне в ответ, мол, я сказал Зайцеву зайти. А ты? Ну, какой ты Зайцев? Ты же Цуна! И представляешь, мой друг детства! Встретились. Он мне налил. Мы же с ним друзья. Столько не виделись.
Но Леню все это не впечатляло. Лицо его слегка вытянулось. В возбужденных глазах Ободзинского он видел: разговоры и увещевания бесполезны. Зайцев поднялся:
– Ладно. Я поехал, Валерик. Неделя прошла. И мне пора.
Дверь захлопнулась. На тумбочке сидел улыбчивый черт во фраке. Валера резко обернулся: нет черта. И Фимы нет. И Леня ушел. Родители уехали, когда Анжелика пошла в школу. Жену избегает сам. Потому что стыдно показаться ей на глаза. И чем больше не звонит, тем страшнее возвращаться. Он не видит дочь. Не знает, что с ней. Он больше не может выступать.
Цуна встал у окна, бесчувственно глядя на зеленый двор. Страшные деревья. Машина во дворе скрежетала зубами. Все устали, что он ничтожество. Он сам устал быть ничтожеством. Все так же идет не туда.
В темноте ночи Ободзинский дал себе слово остановиться. Но, выходя из клиники, коря и ненавидя себя, шел в магазин. Напивался и опять сдавался в больницу.
В Челябинске, в огромном концертном зале провал.
Организаторы сообщили публике, что артист болен. Под эгидой того, что оркестр Лундстрема открывает новые таланты, объявили дебют Володи Кастромина. Надев Валерин пиджак, тот исполнил весь репертуар Ободзинского.
Диспансеры для Валеры стали вторым домом. Казалось, никогда и не было пятнадцати трезвых лет.
Наконец певец вызвал музыкантов к себе. Хоть и был трезв, подняться не смог. Остался на диване полулежащим в халате и в носках.
– Я не имею права вас больше мучить. Задерживать. Я понимаю, что у вас дети. Семьи. Я ухожу от вас. Да и вам пора начинать двигаться самостоятельно. Аппаратуру заберите.
Он попытался встать и, беспомощно оглядев состав, с удивлением обнаружил в их лицах жалость, неловкость. И уважение.
Проиграл. Пролежав сутки, пошел в наркологический диспансер.
Глубокие мрачные ночи тянулись. Просыпаясь в бреду, певец пугливо озирался и, приподнявшись на влажной подушке, замечал в проеме окна мутное бесконечное небо. Оно пенилось и ломалось. Луна бросала тревожащий свет на тощего скелета. Изгибаясь, мертвец тянулся к рукам. Отпрянув, Валера успокаивался. Капельница. Показалось. Где же Неля? Наверное, спит.
И, зарываясь в подушку с одеялом, тихо плакал: не чувствовать. Не чувствовать. Как мог он поступить так с собой и с ней.
Мирок больничной палаты выплюнул его в пасти улиц. Домой возвращался раздавленный. Октябрьское солнце пугающе ослепило, представив его, жалкого, перед всеми. Он шел, понурив голову. Что сказать Неле? Почему не звонил? На гастролях, в поселке был. А там телефона нет. Тогда где деньги?
Подъехав к дому, пошел по соседям выпрашивать в долг. Пересиливая страх, звонил по квартирам знакомых, просил, врал и унижался. Когда наскреб месячную зарплату, позвонил домой.
Худая и усталая Неля поздоровалась в пол.
– Здравствуй, – побитой собакой Валера посмотрел на нее.
Просыпаясь в четыре утра теперь замечал, что не спит и жена. Часами она лежала, не шевелясь, и смотрела на потолок.
Проснувшись в одну из ночей, не нашел жены рядом и прошел на кухню. Она сидела в темноте у окна. Часы мерно тикали. Неля вздрогнула и отвернулась, притворяясь, будто что-то делает.
Он приблизился и робко развернул ее к себе.
– Не надо. – Неля увернулась, стараясь не встретиться взглядом.
– Плачешь?
Жена покачала головой, бормоча что-то несвязное.
– Что случилось? – через ком в горле, выдавил он, часто моргая.
– Я не знаю, как жить. Долги. Скоро выселят. Мы даже половину взноса не оплатили. Ты в больницах. Срывы. Что дальше?
Валера не услышал ненависти. Только страх и отчаяние. Присев рядом, замолчал. Вытер влажные глаза.
– Как мне всех нас вытянуть? – Продолжала она, и каждое ее слово отдавалось болью. – Костюмершей идти к другим артистам? А дочь куда? Ты исчезаешь, когда хочешь. Найти тебя невозможно. Звоню по филармониям! Бестолку.
– Вылезу, – протянул он руку обнять ее и не стал. Когда с огромной скоростью катишься с вершины, притормозить шансов нет.
Следующим утром за выпивкой не пошел.
– Доброе утро, – виновато проговорил, наблюдая за ней исподлобья. – В магазин сходить? Может, купить что?
Она слабо, потерянно пожала плечами, отрезав попытку стать хоть в чем-то полезным.
Зимним днем Ободзинские возвращались из Подмосковья с гастролей. Валера участвовал в концерте с оркестром Лундстрема.
Погода стояла солнечная. Неля смотрела в окно машины, с мимолетной улыбкой вглядываясь в нежно-голубое небо. С обеих сторон дороги лохматые дубы создавали своими ветвями стены, образуя загадочный коридор. Валера же, открыв окно и выставив левый локоть, с осторожностью дышал зимним воздухом. Даже в такой светлый день боязно позволить маленькие радости. Потому что после них неминуемо следует расплата. Выходит, он сам себе не разрешает жить?
– Ой, – насторожилась Неля, обхватив рукой живот, – будто ребенок шевелится.
– У тебя живота нет. Похудела совсем…
Валера бросил сигарету на дорогу. Устрашающие деревья тоскливо колыхали голыми изломанными ветвями. И, чтобы хоть на мгновение вернуть прежнюю близость, словно подыгрывая сказке, бережно скользнул ладонью по ее животу. Что-то тепло защемило внутри. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но, вернувшись домой, он тут же договорился о встрече у профессора Зака из Института акушерства и гинекологии.
После обеда следующего дня, дожидаясь жену, Валера нетерпеливо похаживал по серому коридору.
Когда профессор позвал в кабинет, певец присел рядом с Нелей и с надеждой взял ее за руку.
– Ну что! – встрепенулся Валера, оглядывая обоих.
– Беременна жена ваша. Четвертый месяц. Мальчишечка будет, – произнес Зак, а Ободзинский не смог стереть глупую улыбку, так неожиданно появившуюся на губах.
– Четве… А я не заметила…
– Это чудо. Чудо! – говорил жене по дороге к машине.
– Ну, какой нам ребенок? Куда?
– Да ты что! Это единственное, что нас вытянет. Наша надежда! Мальчишка, пацан, Валерка будет! Как определили?
– По сердцебиению как-то…
– Будем рожать. У меня будет сын! Наследник.
Сын остановит его. Валера научиться быть отцом. А как быть отцом?
Он вспомнил своего отца, пытаясь примерить. Но ведь почти не видел его. То война, то работа. Мама тоже работала.
На ум пришел Лундстрем, Валерий Сергеевич. Доктор всегда поддерживал, разговаривал. Значит, и он будет разговаривать!
Присматриваясь к детям на улице, Валера прислушивался, о чем говорят родители?
– Подтяни рейтузы. Не бегай на лестнице. Иди, завяжу шапочку, – слушал волнительные возгласы.
Дома с любопытством посмотрел на дочь. И, как собаке, захотелось выть, чтоб заскрести за собой случившееся той страшной ночью.
– Анжелика, подойди ко мне, – он обнял ее, когда она уселась на диване. – Как ты?
– Хорошо, – дочь прижалась к нему и замерла. Сжалась. Боится его?
Он погладил ее по волосам:
– Я мало тебе дал, – прервался, незаметно вдыхая воздух. – Кто бы что ни говорил, всегда знай: я люблю тебя.
Запрещая себе от волнения дышать медленно вышел на кухню. Неля снова плакала.
– Нелюша, – сказал твердо, обняв за плечи, – не отпущу тебя. Теперь всюду будешь ездить со мной. Я не сказал тебе, я уволился. Успокойся, тише. Устроюсь снова. Завтра же. Мы все возвратим, поставим на место. Я очень хочу этого малыша. И ради него, ради нас – все исправлю.
Глава XXXVI. В огне1978–1979
Валера с Нелей стремились сохранить хрупкий, словно хрусталь, мирок надежды, как можно дольше. Аккуратно ступая в каждое новое утро, они прислушивались к шорохам. Жена становилась подозрительнее. Стараясь предугадать его мысли, заглядывала в глаза:
– Валер, пойдем обедать? Куда идешь? Я с тобой, Валера.
«Так лучше, – принуждал себя певец, глуша возмущение. – А еще лучше связать и держать его. Силой».
Валера будто стоял посередине канатной веревки над пропастью. И то делал шаг вперед, то два назад. На один только миг, позабыв о своем обещании, четыре месяца спустя он сорвался. Опомнился, когда допивал очередную бутылку пива. Ужас горячей волной вмазал в лицо почти до тошноты из-за стыда. Надежд нет.
Жена собрала ему вещи, еду и настояла лечь в клинику, приехав с ним на Каширское шоссе в диспансер.