вями Деда Мороза, сделанного из ваты, бельчат и кролика. Заводные каретки играли новогодние мелодии, цокали и звенели из разных углов комнаты.
Неля создавала уют даже на колесах. Украшала номера гостиниц. А будет ли Лола следовать за ним?
Поспешив к выходу, Валера прикрыл за собой дверь. Неля повернула замок. Умыла ребенка. В зеркале ванной увидела себя: испуганную, беспомощную. Отвисший живот после родов. Ломкие волосы. Осунувшееся лицо. Усталая. Нежеланная. Не нужна. И ничего не может с этим поделать.
Пройдя в спальню, пыталась надеть маечку на ребенка. Пальцы не слушались. Зоя Кирилловна плакала:
– Поплачь, Неля. Говорили же мы тебе не связываться с артистами…
– Все хорошо, мама, – быстро прохаживаясь по комнатам в длинном платье, произносила она холодно. Плохая, ужасная. Выморожена. Она не должна быть.
За окном метель поднимала снежные хлопья. Словно прощаясь, клонились обнаженные деревья к земле.
– Возьми себя в руки. Поплачь.
Неля прошла в спальню. Никто не видел ее слез, которые, как вода, заливали щеки, шею. Смахивая их с лица, раздражаясь, что они мешают ей видеть, она раскрывала ящики и опять что-то искала. Без него не нужен никто. Бессмысленно. Невозможно. Невозвратимо. Найдя наконец снотворное, вздохнула с облегчением. Выдавливала таблетки все до последней из блистера и запивала водой. Теперь уж наверняка кончится.
В кроватке гулила малышка. Неля прижала ее маленькое тельце к груди, орошая слезами пушистую маковку:
– Прости. Не могу больше.
Новая волна боли поднялась и пронеслась по телу. Схватила за горло. Все потемнело.
В этот же вечер Ободзинский перебрался в двухкомнатную квартиру к Лене Зайцеву. Мутило. Сможет перешагнуть и это. У него будет новая, юная, обворожительная жена. Они сейчас переедут с ней к Лене. Поженятся. Роль любовницы Лола не потерпит.
– Леня, когда у нас гастроли? – спрашивал Зайцева за столом.
– Переговоры веду, Валерик. Обещают 180 концертов, представляешь?
– Не возражаешь, если Лолу сегодня перевезу? Нельзя иногородним в гостинице.
Леня уверенно закивал. Валера поехал за вещами возлюбленной в гостиницу на ВДНХ, где они остановились.
– Разведусь, и сразу поженимся, – улыбался Лолите, обнимая за талию. И с новой силой обрушилась страсть.
Неля очнулась в психиатрической больнице ночью. Над ней нависала женщина и шептала какие-то страшные заклинания. Неужели в аду? Воспоминания раздавили. Она уткнулась в подушку, сжалась, задыхалась и кашляла слезами, как заблудившийся ребенок.
Через несколько дней Зайцеву позвонила Зоя Кирилловна. Валера снял трубку.
– Приезжай и побудь с детьми.
– А Неля что?
– Неля в больнице.
Когда следующим утром Валера приехал к Неле, то не нашел в ней прежней уверенности. Он увидел слабую, растерзанную, испуганную женщину. А этот номер, что она выкинула, вызывал отвращение.
Она закрыла лицо руками и заплакала:
– Пожалуйста. Мне так страшно. Ради всех этих пятнадцати лет – забери меня отсюда.
– Я переговорил с врачами. Хотя бы неделю ты должна оставаться здесь. Нужно пройти тесты.
Вскоре Нелю отпустили. Дом показался ей новым. Пустым. Разбитым. И проклятым.
– Что же ты делаешь… – ругала мама, сидя на кухне. – У тебя дети.
– Куда я теперь? Как прокормлю двоих детей?
– Я в девять лет осталась сиротой. Одна с младшей сестрой. И что? Стала самой богатой женщиной в городе. Надо на себя полагаться. А его никогда не прощай. Кто предал раз, предаст снова. Я даже отца своего не простила. Когда мама умерла, он в дверь стучал проститься. На фронт уходил. Скатертью дорога. Человек не поменяется. Не верь.
Монотонная речь матери успокаивала, но не давала ответа, как выжить. А увидев у Лерочки на левом белке глазика нарост, Неля и вовсе испугалась. Схватила в охапку малышку и помчалась с Зоей Кирилловной в больницу.
– Пингвекула. Нужно оперировать, – с сочувствием пояснил доктор.
– Ей ведь не будет больно? – воскликнула Неля с надеждой.
– А как? Ребенку наркоз нельзя. Маленькая еще.
– Уйди лучше. Я останусь, – твердо буркнула мама, взяла новорожденную и пошла за доктором в соседний кабинет. Неля, сжимая руки в кулаки, носилась по коридору и молилась всем богам. Услышав истошный вопль малышки, заткнув уши, выскочила на улицу. А потом обнимала, прижимала к сердцу трясущуюся мелкой дрожью крошку и утирала слезы.
Летом начался бракоразводный процесс.
– Нелечка, ты скажи на суде, что ты его не любишь и хочешь развод. Иначе ж вас не разведут, ты понимаешь? Двое детей все-таки. И вторая еще совсем малая, – отрабатывая гонорар, адвокат мужа старалась быть ласковой и милой. Неля, усмехаясь, кивала, не находя в себе прежней наивности.
В день развода она надела элегантное темно-синее платье и, гордо идя по переулку с адвокатом, то и дело шутила. Валера шел позади, сдерживая раздражение. Ее хохот казался вызывающим. И певец, как мог, старался изобразить безразличие к подобным садистским забавам.
На вопрос судьи, согласна ли жена на развод, Неля встала, делая вид, что не понимает. Валера поднял глаза на жену.
– Я? – И во всеуслышание заявила: – Я его никогда не любила!
– Что, просто так жили?
– Да, – равнодушно, высокомерно, даже зло вскинула голову.
Валера задохнулся от негодования:
– Хах, слышь че сказала? – с гонором и злостью бросил Лене, когда вышли на улицу из зала суда. – Она меня никогда не любила, оказывается!
Леня показал глазами молчать. Неля стояла позади. Валера быстро подошел к ней:
– Мне нужно вещи кое-какие забрать.
– Забирай, – безразлично пожала плечами и развернулась к дому.
Он поднялся с ней на этаж:
– Я в свои годы не могу начинать с нуля. Надо квартиру купить. Потому книги я заберу. А эту квартиру тебе…
– Эту? – изумилась Неля. – Так мы ее не купили! Мы за нее бешеные деньги должны!
Она скрылась в кухне. Сдерживая злость, Валера спешно бросал в чемоданы книги и отправлял с водителем, который, разгружая антиквариат, возвращался за новой партией.
Наконец перевозка окончилась. Певец выдохнул и заметил на нижней полке томик Дюма про графа де Монте Кристо. Грустно усмехнувшись, открыл книгу, листая страницы. И, погладив обложку, забрал с собой.
Анжела съежилась в кресле, одними глазами наблюдая за отцом. Малая – в ползунках, с перебинтованным глазом, ползала по коридору, весело балаболя.
– Я пошел, – чуть опустив глаза, проговорил Валера и с горечью посмотрел на Нелю: уже не жена.
Сжимая губы и кивая, она задумчиво заглянула ему в глаза. Выдавила улыбку:
– Будь здоров.
Валера схватил чемодан и едва ли не побежал на выход.
Едва хлопнула дверь, Неля бросилась на кровать, схватила подушку, вгрызлась в материю и не в силах больше молчать, завыла. Но не могла перекричать ту звенящую безысходность, что свистела в груди, в голове, во всем мире.
Торопливо достала тряпичный мешок с его письмами и вывалила их на пол. Прикоснулась. Осязаемые живые письма, где он любил ее.
Она принесла большую вазу, спички. И по одному предавала огню послания из прошлого. Мучаясь, глядела, как горят его слова для нее. Горят мечты, надежды.
– Любимая, целую тебя всю. Пяточки, ножки, коленки… – выхватывала строки из горящего пламени и, утирая глаза, быстро читала, чтобы успеть, пока тлеет бумага. Чтоб увидеть и услышать в последний раз: Нелюшенька, я так счастлив.
Обхватив лицо руками, рыдала снова. Огонь перекинулся на торшер возле кроватки. Лерочка с улыбкой глазела на красивое зарево в спальне. Задымило. Зоя Кирилловна ворвалась в комнату, вытянув из шкафа плед, накрыла огонь. Пламя погасло, оставив после себя въедливый запах гари.
Глава XXXVII. Второй брак1979–1983
Валера быстро шагал к машине, оставляя позади семью, мечты, слезы, радость. Он словно спасался из полыхающего здания, где все сыпалось и ломалось.
Усевшись в «Жигули», уткнулся лбом в ладонь. Все правильно сделал. Она больше не любит его.
Но родители новый брак не одобрили:
– Зачем с Вовой связався? – ругал отец, когда Валера заехал к ним.
– Каким еще Вовой?
– Не с Вовой, а с Вовкой!
– Так, все. Это мое дело и моя жена! – вспомнив о польском акценте отца, вскинулся Ободзинский, сообразив, что тот имеет в виду Лолиту.
– Семью разрушил, – возмущенно загибала пальцы мама. – Себе жизнь испортил. Мне. Неле. А про детей ты своих подумал?
– Не лезьте вы в мою жизнь! Это мои дети! – подскочил Валера со стула и стремительно пошел по длинному коридору коммуналки. Хлопнул дверью.
Дав десять концертов в Лужниках, которые прошли при полном аншлаге, певец оформил Лолу костюмершей.
На Дальний Восток летели с Юрой Щегловым, Толей Миончинским, Олегом Ухналевым, Леней Плавинским и Володей Котовым.
Лола была рядом, но ощущение какой-то неясной тревожности сдавливало горло. Каждую секунду хотелось напиться. В самом разгаре тура клавишник Толя начал безудержно прикладываться к алкоголю. Валера не выдержал:
– Если я запью, так все сразу домой поедем, – пригрозил он, как бы между прочим Зайцеву.
Леня взмолился к Миончинскому:
– Толя, потерпи, милый! Сорвать концерты, упаси господи! У меня столько человек в коллективе!
– Не могу, Лень… Сынишка умер. Душа болит.
Услышав о сыне, Ободзинский спорить не стал. Но по возвращении в Москву сорвался. Коллектив распустили.
Новую квартиру Валера с Лолой приобрели в Строгино. Певец выплачивал ежемесячно алименты. Иногда заходил в квартиру и гладил по макушке младшую:
– Папа любит тебя… – повторял скорее сам для себя. Чтоб стало немного легче. Затем забирал одиннадцатилетнюю Анжелику в Строгино.
Порывистый ветер кружил над высотками, срывал осенние листья, которые, растерянно удивляясь, плыли и плыли в чистом воздухе, приземляясь в непросохшие лужицы.
Усаживаясь на пол в комнате, Анжелика с удовольствием возилась с черным пудельком Лолы.