– Там же на квартиру у них колоссальная сумма поднялась! – Живо вмешалась в разговор Вита, – за рассрочку. Многие в доме квартиры свои поменяли на меньшие по площади. Но Нэлка пока держится. Выплачивает.
– Я хочу к своим детям. – Застыв на стуле, собранный, сжатый, он поднял упрямый, настойчивый взгляд на Шахнаровича. Паша жалостливо усмехнулся:
– Тебе б себя привести в порядок. Для начала. Поговорю с ней.
– Да любит она тебя, Валерка! – Махнула рукой Виталина, – потому и квартиру не стала менять. Все хочет, чтоб там, как при тебе было. Будто и ничего не случилось, а ты только на гастроли уехал. Знаешь, какие мы женщины? Ду-уры!
Валера сжал колючую ткань кресла. Что-то стремительное поднялось в нем волной, прокатилось по телу, завязавшись узлом в горле. Застрявший ком вырвался хрипом. Слезы потекли по щекам:
– Что же я натворил? Что натворил…
Глава XXXVIII. Возвращение в семью1983–1985
На следующий день Валера поехал на Большую Переяславскую. Выйдя из машины, остановился у огороженного детского сада, который находился во дворе дома.
Обхватив пальцами серые бетонные балки забора, смотрел, как дети резвились на верандах, играли в песочницах. Уткнулся головой о балку. Что дальше?
Тяжелой походкой пошел вдоль ограды и услышал, как совсем рядом, у кустарников в садике, возились мальчишки. Приблизился.
– Пацаны! – выдавил из себя, позвав их. – Вы знаете Леру Ободзинскую?
– Лерку? А чего? – пытливо отозвался темненький мальчонка и деловито подбоченился.
– Я папа ее. Скажи ей, что я вернулся…
Он не успел договорить. Мальчуган уже мчал во всю прыть в сторону здания:
– Лерка! Твой папа вернулся!
Валера сильно заморгал. Она бежала к нему. Через всю лужайку. В шортиках и в длинных гольфах. Ловко перемахнув через забор, малышка замедлилась:
– Привет… – приподняв одно плечо выше другого, дочь остановилась в стороне.
Что-то неподъемное, непосильное навалилось, не давая говорить, застилая глаза.
– Здравствуй… – тихо произнес, ничего не видя перед собой. Ноги едва держали. – Может, в машину ко мне?
Она кивнула, и они неторопливо двинулись к «Жигулям». Валера старался подстраиваться под ее шаг, едва плетясь. Затем пошел быстрее, не дожидаясь, и рухнул на сиденье. Дочка скромно присела рядом.
Тяжело дыша, Валера закрыл глаза руками.
– Я вас бросил. Я виноват. Прости меня… – задохнулся и какое-то время молчал, собираясь с силами. Выдохнув, вытер глаза и устремил взгляд на дочь. Короткие, взлохмаченные волосы, чумазые щечки, обгрызанные ноготки. Перепачканная, она теребила шорты, рассматривая голубые сандалики.
Отец взял холодные ручонки в ладонь:
– Ручки надо помыть… Я безумно скучал по вам. По тебе и по Анжелике. И по маме.
Она замерла. И, второй рукой почесав на лбу свежую ссадину, совестливо кивнула.
– Я не обещаю тебе. Я обещаю себе. Папа все исправит. Ты ведь любишь папу?
– Люблю, – тихо ответила и, поджав подбородок к шее, нахмурилась.
– У меня, кроме вас, никого нет роднее.
Чтоб хоть немного унять заворочавшуюся боль, уехав от дочери, он напился. Через три дня вернулся снова. Обойдя дом, перешел дорогу и направился к школе. Переждав пару часов на площадке, увидел Анжелику. В форме и в галстуке, она спрыгнула со ступеньки, словно играла в классики, и, заметив отца, широко улыбнулась. Валера увидел в ней молоденькую Нелю. Легкую, живую, восторженную.
– Анжелика! – крепко прижал дочь к себе. Погладив по щеке, забрал у нее портфель.
– На дополнительных была! – указала она на школу.
– Нравится тебе? Чем заниматься хочешь?
– В училище пойду, – пожала она плечами.
– Училище здорово. Будешь ноты знать.
Он остановился, разглядывая дочь:
– Ты хочешь, чтобы папа жил с вами?
– С нами? Па, класс! – Она едва не подпрыгнула от радости. – Давай выгоним уж этого Рамиля!
– А что Рамиль? Обижает?
– Не, не хочу его.
Отец подмигнул ей и снова прижал к себе.
Узнав от старшей дочери, что Рамиль возит Лерочку на фигурное катание, к семи утра поехал на лед.
– Лерунчик! – восторженно помахал ей какой-то мужчина со легка седеющей шевелюрой. Валера обернулся. Сжал зубы. Приблизился:
– Рамиль, что ли? – похоронно обратился певец.
Тот просиял мерзкой, вопросительной улыбкой:
– Валера?
– Я возвращаюсь в семью. Это мои дети. Не мешай мне.
Рамиль округлил глаза:
– Я? Валер, ты ведь сам ушел. Я люблю Нелю. Детей твоих люблю. И я все сделаю, чтобы они были счастливы.
– Это мои. Дети! – резко оттолкнул певец неприятеля и пошел встречать дочь:
– Лерочка! Иди конечки сниму!
Армянин несмело шагал за ними и, остановившись у раздевалки, щурился на кафельный пол, иногда поднимая умиленный взгляд на Валерию.
Валера присел на корточки, переодевая свою взмокшую фигуристку. Застегивая ботинок, внезапно осознал: к жене идти не готов. Он подвел дочь к Рамилю, прижал еще раз родное детское тельце и поспешил прочь.
Почти каждый день он приезжал к дому и гулял с детьми во дворе.
– Тебе Рамиль нравится? – с интересом всматривался в Лерочку, присев на перекладину возле клумб.
– Он хороший, пап. Маме помогает.
– Трудно ей?
– Не сладко бывает, – совсем по-взрослому пожала плечами.
Валера продолжал смотреть в ее глаза, пытаясь понять:
– Ты хочешь с папой или с Рамилем жить?
Та растерялась, сжалась, насупилась. Ободзинский увидел свои повадки, улыбку, взгляд.
– Папина ты копия… У тебя, кроме отца, матери и сестры, никого не может быть роднее. Мы семья. Кровь. Ты это поймешь, когда вырастешь.
Дочь опустила глаза. Валера взял ее за руки:
– Береги их. Анжелику, маму. Пока меня нет… Будь за папу.
Отныне Валера занялся собой. Перестал выпивать. А месяц спустя Паша пригласил к себе Нелю, скрыв от нее причину встречи.
Ободзинский сидел у Шахнаровичей за столом и собирался с мыслями. Раздался звонок. Паша с Витой ушли открывать. Потирая лоб, певец волнительно поднялся и замер, услышав из коридора ее радостный голос. Через минуту нарядная, свежая Неля впорхнула в комнату и застыла.
Валера грустно и продолжительно смотрел на нее.
– Садись, Нелюнь, – настоятельно попросил Паша, прервав накал. Неля тревожно вздохнула и села к столу напротив Валеры, который так и остался стоять у окна.
– Нелюнь, – снова повторил Паша. – Я вас поженил. Свидетелем был. Я за вас отвечаю.
– И что! – она напряженно вскинула брови.
– Неля… – Валера подошел к ней, сел рядом с креслом. – Я попросил Пашу пригласить тебя.
Скрестив руки на груди, она слушала, смотрела куда-то прямо перед собой.
– Я знаю, что я подонок. Что я вас бросил. Мы провели с тобой лучшие годы. Я виноват.
Она неслышно вздохнула.
– Я изменился. Многое осознал. У меня было время. Побыть в тишине.
Неля задумчиво закивала. Но что-то отстраненное сквозило в ее движениях. Валера словно пробирался через что-то тяжелое, вязкое. Сражался, карабкался. Пробиться так и не вышло. Выдохся. Нахлынуло опустошение. Он умолк, бесчувственно устремившись в угол стола.
– Нелюнь… Переживает Валерка без вас, – поспешил на помощь Паша. – Вернуться хочет. В семью.
– Чего-о? – вскинулась Неля, усмехнувшись вздору. – А почему через десять лет не пришел?
Ободзинский чуть отодвинулся. Они говорили о нем. Неля не примет.
– Им нужен отец. – Его довод прозвучал слабо.
– Валера, о чем ты? – Она ошарашенно уставилась на него. – Так приходи! Кто запрещает?
Он поднялся, угрюмо пошел по комнате и замер у окна.
– Нелюш, ну любит он тебя, – упрашивающе проговорила Виталина. – Весь извелся. Сделал ошибку. По молодости. Он раскаивается.
– Так! Что вообще вы все от меня хотите? О чем он думал, когда детей бросал? Одной года не было. Вторая в школу пошла. Вита! Давай закончим, я тебя умоляю!
Шахнаровичи стихли. Паша накрыл ладонью Нелину руку:
– Ты просто подумай. Ошибся человек. Дай ему шанс.
– Да не собираюсь я думать!
Разговор не клеился. Неля засобиралась домой. Певец поспешил проводить. На улицу вышли вдвоем. Валера не мог выдавить ни одного слова.
У троллейбусной остановки встрепенулся. Ухватил за руку:
– Неля. Пожалуйста. Прости меня. Ну прости. Прости! У нас двое детей. Я не могу, я же погибну без вас. Я же тебя люблю!
Она вырвала руку и забежала в троллейбус. Валера плакал.
Два месяца певец избегал встреч с Нелей. Домой заходить не решался. Он вылавливал дочерей на улице, порой часами дожидаясь их во дворе. А вдруг выйдут? Когда удавалось встретиться, сидел рядом с ними на лавке и умиротворенно дышал.
В один из дней, похаживая возле дома, он то всматривался с надеждой в любимое окно, то в подростков и малышню. Да что же он! Дурак, что ли, какой? Это его дом! А ему боязно нос показать? Он поспешил в подъезд. Тринадцатый этаж. Дерматиновая коричневая дверь. Позвонил. Открыла малышка. И снова робко застыл на пороге.
– Лерочка… Папа в гости пришел.
Он обнял ее и неслышно разулся. Остановился у входа в гостиную, озираясь. Все, как прежде. Будто только вчера ушел. С кухни тянуло свежими щами. На плите кипела картошка. Нелюша шинковала зеленый лук. Негромко играло радио.
Он шагнул в дверной проем. Неля вздрогнула.
– Я к детям пришел, – поспешил объясниться. Сжался и скромно присел у стола.
– Чаю?
– Ты больше не любишь меня? Неля. Я не могу без тебя.
Она спешно переставила кипящую картошку. Окно отворилось от сквозняка, ветер опрокинул перечницу.
– Валер, так некогда про любови думать. – Она изумленно усмехнулась. – Дела ж надо делать.
И тут появился Рамиль:
– Нелечка… Зашел проведать, как вы?
А ему она улыбнулась приветливо и пригласила за стол.
Зашатало от боли и бесправия.
– Слушайте! Пойдемте-ка за бар? – превозмогая боль, поднялся певец с ошалевшей улыбкой. – Рамиль! Выпить возьмешь? За знакомство?