Гарднер спокоен и неподвижен в головах мертвеца.
— Забирай, — говорит он. — Я не чиню тебе препятствий.
Словно апокалипсический зверь бросается Бартлет на мертвеца — и не приподнимает ни на дюйм.
— У, черт, ну и тяжелый ты, брат, прямо свинцовый, а то и тяжелее! Видать, немало ты потрудился, вот уж не думал, что эдакое бремя грехов на тебе… Ну, хорош дурака валять! Вставай!
Но тело будто приросло к земле.
— Тяжки грехи твои, ох, тяжки, Джон Ди! — охает Бартлет, побагровев от натуги.
— Тяжки страдания, выпавшие ему, — откликается эхо с другой стороны.
Харя Бартлета покрывается серыми пятнами плесени, он в ярости вопит:
— Ах ты, невидимка! Мошенничать? Альв, сойди с его груди, дай добычу унести!
— Нет, — отвечает эхо, — не я, а ты и твои дружки взвалили на него тяжкое бремя… Чему же ты удивляешься?
И вдруг злобной радостью загорается бельмо Бартлета.
— Ну и валяйся тут, пока не сгниешь, трусливый негодяй. Сам после полезешь за кусочком жареного сальца. А сальце-то где? В надежном месте, мой храбрый мышонок. В общем, сам к нам приходи и забирай себе на здоровье копье Хьюэлла Дата, свой кинжал, или нож для бумаг, словом, игрушку свою, несмышленый малыш Джон Ди!
— Кинжал у него!
— Где?
Наверное, лишь теперь кинжал, стиснутый правой рукой мертвеца, стал виден Бартлету — рыжий исполин, как стервятник, бросился на него.
Но крепче, сильней сжимает оружие мертвая рука. Пальцы стискивают его поистине мертвой хваткой.
Бульдог злобно рычит, впивается зубами, трясет свою жертву…
Белый адепт чуть повернулся, подставив грудь потокам света, яркий луч восходящего солнца коснулся розы и заиграл, искрясь на шитых золотом лепестках, светлые блики летят в Бартлета… Вот и смыли его волны света.
Вновь появляются четверо с закрытыми лицами. Мягко подняв с пола, мертвеца с раскинутыми крестом руками укладывают в гроб. Адепт делает им знак и первым идет навстречу льющимся в башню солнечным потокам. И вдруг сам становится светом, играющим на гранях кристалла. Он манит за собой носильщиков гроба, и безмолвная призрачная процессия исчезает в восточной стене опустевшего нищенского приюта.
Передо мной сад. В просветах между высокими кипарисами и вековыми дубами виднеются каменные стены. Парк в поместье Мортлейк? Должно быть, он — средь ярких клумб и куртин, разнообразных цветущих кустарников и играющих всеми оттенками огненно-красного, по-летнему пышных цветов скорбно чернеют разрушенные огнем стены. Нет, сообразил я, у Мортлейкского замка наверняка не было таких горделивых башен и равелинов, как те, что угадываются за кронами деревьев… И еще, между зубцами крепостной стены здесь открывается совсем другой вид — подернутая синим туманом долина и сверкающая лента реки. Вот бывший цветник средь руин. И вырыта в нем могила. Гроб, или крест, опускается вниз…
Четверо черных могильщиков засыпают могилу, а белый адепт занялся странным делом, он ходит по саду и подрезает, заботливо осматривает цветы и кусты, подвязывает ветви, рыхлит почву, добрый садовник, он трудится спокойно и неторопливо, как будто забыв, что совершается скорбный обряд.
Насыпан могильный холм. Четверо иссиня-черных исчезли. Гарднер, усердный садовник, тем временем привязал сильный и юный розовый куст к деревянной подпорке, резному столбику. В пышной зелени сверкают кроваво-красные розы…
Все яснее, все отчетливей проступает в моих мыслях вопрос, он просится на язык настойчиво, нетерпеливо. Но прежде чем я нашел слова, адепт поворачивается, я вижу лицо… Теодора Гэртнера, друга, погибшего в волнах Тихого океана.
Я выронил магический кристалл, голова разрывалась от боли. И совершенно отчетливо я вдруг понял, что никогда больше ничего не смогу различить в тускло блестящих черных угольных гранях. Со мной произошла некая перемена, в этом не было ни малейших сомнений, но какая, в чем ее суть, я сказать не мог. Я — наследник всего существа Джона Ди, — лучше, пожалуй, не скажешь. Я слился с Джоном Ди, он упокоился, и я существую вместо него. Он — это я, а я — это он, им и пребуду вечно.
Я распахнул окно, от остывшего пепла в ониксовой чаше шел невыносимый мерзкий запах. Запах тления…
И только-только я от свежего воздуха почувствовал себя лучше, как следует проветрив комнату и убрав за дверь зловонные остатки воскурений, явился Липотин.
Мой гость украдкой, очень стараясь не привлекать моего внимания, несколько раз потянул носом, в надежде что-то учуять. Но ни о чем не спросил.
Зато рассыпался в изъявлениях любезности, весьма громогласных и преувеличенных, это было совершенно не похоже на обычную манеру Липотина, неторопливую и осторожную, — он нервничал, даже подергивался. Без причины посмеиваясь и приговаривая «хе-хе», он уселся и опять заерзал, завертелся, перекинул ногу на ногу, суетливо закурил, но вот наконец приступил к делу:
— Ваш покорный слуга в очередной раз прибыл к вам с высокой миссией.
— Кто же облек вас столь высоким доверием? — Я подхватил его напыщенный тон.
Липотин изобразил поклон:
— Разумеется, княжна, уважаемый.
Поневоле пришлось продолжать в той же шутовской манере церемонных великосветских раутов, наш разговор походил на диалог актеров на сцене, представляющих каких-нибудь посланников.
— Да, уважаемый, я прибыл по поручению… моей покровительницы.
— Слушаю вас!
— Моя высокая миссия состоит в том, чтобы приобрести у вас этот… э-э, условно говоря, стилет. Разрешите? — Липотин потянулся к кинжалу, лежавшему на письменном столе. Брезгливо взяв его кончиками пальцев, прищурившись с видом знатока, долго разглядывал и скептически морщился, затем сказал: — Как, в сущности, легко испортить хорошую вещь! Посмотрите, ведь это просто безобразие! Халтура, топорная работа.
— О да, полностью разделяю ваше компетентное мнение. Вещица не представляет значительной художественной или исторической ценности.
Липотин замахал руками чуть ли не в страхе. Испугался, что я наотрез откажу? Он поудобнее уселся и не без труда продолжал все тем же тоном светского льва:
— Итак, повторяю, мне надлежит… э-э… выцыганить у вас эту вещицу. Буду до конца откровенным. Оружие вы не коллекционируете. А вот княжна — другое дело. И она, вообразите, она полагает, — разумеется, я решительно с ней не согласен! — она полагает… гм… что это… кхе-кхе…
— Кинжал, который когда-то пропал из коллекции ее покойного батюшки, — спокойно подсказал я.
— Угадали, угадали! — Липотин буквально подпрыгнул и всевозможными ужимками выразил восхищение моей проницательностью.
— Я с княжной согласен.
— Вот как! Тогда все в порядке. — Он удовлетворенно ухмыльнулся и состроил такую физиономию, словно мы уже ударили по рукам.
Но я спокойно добавил:
— И как раз поэтому кинжал имеет для меня особенную ценность.
— Понимаю! — Липотин закивал головой. — Прекрасно вас понимаю, идешь на сделку — не упускай свой шанс.
Эту реплику, кажется с обидным намеком, я пропустил мимо ушей:
— Я не собираюсь заключать сделок.
Липотин заелозил на кресле.
— Замечательно. Но я и не уполномочен предлагать вам какие-то условия. Гм. Конечно, пытаться проникнуть в ваши мысли было бы с моей стороны бестактностью. Но, видите ли… Княжна, что и говорить, дама капризная. А капризы красивых женщин всегда дают нам шансы. Я советовал бы принести жертву, которой от вас ждут. Советовал бы… э-э, в общем, мне дано поручение, весьма важное… Очень прошу не понять меня превратно! Княжна, разумеется, не деньги предлагает! Какой должна быть награда — это она оставляет на ваше усмотрение. Вы ведь знаете, уважаемый, что княжна, женщина поистине высокого ума и очаровательно прелестная, к вашей особе питает совершенно исключительное расположение. Думаю, вы можете рассчитывать на бесконечно более щедрую награду, если подарите ей эту курьезную вещицу… великодушно удовлетворив дамский каприз.
Впервые за все время нашего знакомства Липотин разразился столь многословной тирадой. При этом он не спускал с меня настороженного взгляда, как видно стараясь наперед прочесть мои мысли, чтобы мигом приноровиться к изменившейся ситуации. Я невольно усмехнулся, заметив его охотничьи уловки.
— Увы, как ни соблазнительны предложения, княжна, которую я, разумеется, весьма глубоко уважаю, расточает их напрасно. Кинжал не принадлежит мне.
— Не принадлежит… вам? — Что-то уж слишком комичным было изумление Липотина.
— Ну да, он подарен моей невесте.
— Ах во-о-т как…
— Да, вот так.
Потомок московских царедворцев сделал новый осторожный выпад:
— Подарки, знаете ли, любят переходить из рук в руки, ни один дар не хочет перестать быть таковым. Вот и этот подарок, мне кажется, уже… вернее, он может в любую минуту, стоит вам лишь пожелать, в качестве залога будущего счастия оказаться в ваших…
А вот это уже слишком. Я сухо оборвал Липотина:
— Правильно. Это мой кинжал. И останется у меня. Потому что ценность его огромна.
— В самом деле? Вы думаете? — В голосе Липотина сквозила насмешка.
— Кинжал представляет огромную ценность лично для меня.
— Помилуйте, уважаемый, да вас-то чем он заворожил?
— Если рассматривать его просто как антикварную вещь, не скажешь, конечно, что это оружие представляет ценность, но если призвать себе на помощь магический кристалл…
Липотин перепугался — побледнел как полотно, любые его старания скрыть замешательство были бы совершенно безуспешны. Он, конечно, и сам это сообразил, потому что весь подобрался и разом изменил тон:
— Что вы хотите сказать? Просто так вы ничего не различите сквозь магический кристалл! Необходим красный порошок! К сожалению, снова раздобыть его я не могу.
— И не нужно, друг дорогой, — перебил я. — У меня, к счастью, кое-что оставалось. — Я принес ониксовую пепельницу и показал Липотину.
— Вам удалось… Самому, без помощи? Не может быть! — Он вскочил и ошеломленно уставился на меня. Страх и изумление на его лице выразились совершенно неприкрыто, поэтому я решил говорить начистоту, не прячась под нелепыми масками: