— Кинжал? Здесь? Это могила?
Старик понял меня мгновенно. Быстро-быстро закивал, бессмысленное выражение исчезло, лицо посветлело от улыбки. Мигом опомнившись, я, словно по вдохновению свыше, спросил:
— Скажи, друг, кто владеет крепостью?
— Крепостью… Эльсбетштайн? Кто владеет… — неуверенно переспросил старик, и снова к нему вернулось тупое бессмысленное выражение, а сбивчивое бессвязное бормотание, в смысл которого я надеюсь вникнуть, глядя на шевелящиеся губы, замирает, так и не став внятной речью; голова его непрерывно трясется; отойдя от могилы, он манит нас за собой.
Не прошли мы и нескольких шагов, как оказались перед высокими воротами в крепостной стене, затаившимися под сенью вьющихся роз и огромных кустов бузины. Над стрельчатой аркой я разглядел проглядывающий сквозь ветви рельеф, вернее, край с готическим акантом. Старик взволнованно мычит, что-то лепечет, воздевает руки.
Подобрав полусгнившую мертвую ветвь, я отодвигаю пышно зеленеющие плети с гроздьями цветов и вижу вытесанный в камне, заросший мхом герб. Очевидно, шестнадцатый век… Наискось в его поле — преклоненный крест, и там, где поперечина упирается в землю, тянется кверху розовый куст с тремя розами: одна еще бутон, другая почти раскрылась, третья же — великолепная, горделиво распустившаяся, ее лепестки отогнулись наружу и вот-вот начнут опадать.
Глядя на загадочный герб, я глубоко задумался. Древние серые камни ворот, блеклые пятна лишайника и яркая зелень мха, навевающий грусть образ розы — три возраста, три стадии цветения, — все это будило некие воспоминания или предчувствия, о чем-то говорило сердцу… о чем? В рассеянности я ничего вокруг не замечал, меж тем мои спутники ушли, оставив меня одного. С каждой минутой ясней и отчетливей вставала перед моим мысленным взором картина, которая явилась мне во сне наяву: похороны Джона Ди в волшебном саду адепта Гарднера. И все, что окружало меня, этот парк или сад все больше, казалось, походил на тот, что я видел в черном магическом зеркале.
Сомнения не дают мне покоя, я стараюсь освободиться от наваждения, тру глаза, лоб и вдруг вздрагиваю, — явившись из темной глубины портала, ко мне быстро идет Джейн. Это она, несомненно. Но она не идет, а беззвучно плывет по воздуху и… что же это значит? — с нее льется вода, легкое платье намокло и облепило тело. Лицо неподвижно, взгляд строг, от его неотступной твердости мне страшно, ибо в глазах Джейн я вижу безмолвное предостережение.
Призрак умершей! — слышу я бессловесный крик в своей душе. И слышу слова, которые произносят ее губы:
— Свершила… Свободна… Борись, не падай духом!
— Джейн! — крикнул я.
И ошеломленно замер: не Джейн передо мной — призрачная женщина с величественной осанкой, увенчанная златой короной, со взором, словно преодолевшим столетия, — он пронизывает до глубины, но устремляется дальше, во мглу грядущих веков, чтобы найти меня там, в отдаленном зоне, который станет воистину моим временем, временем достижения мной подлинного совершенства.
— Так это ты! Королева, владетельница волшебного сада, возделанного белым адептом! — растерянно шепчут мои губы.
Не в силах отвести глаз, не в силах пошевелиться, я замер перед волшебным видением, а мысли летят вихрем, слова бессильны их передать — открытия, догадки, озарения мчатся за пределы реального бытия, в мир духа, и там, в нездешнем, обрушиваются неистовым шквалом, опустошительным и сметающим все на своем пути… Но я отчетливо слышу и все земные звуки: возвращаются Липотин и старый сумасшедший садовник. И наяву вижу, как садовник, изумленно всплеснув руками, валится на колени. С просветленным лицом он рыдает, захлебывается смехом и, подняв глаза на королеву, выкрикивает:
— Хвала и слава тебе, государыня, ты пришла! Вверяю тебе усталую мою голову, ныне конец моей долгой службе! Суди, повелительница, верно ли служил тебе!
Призрак милостиво кивает старику. Но он, повалившись ничком на землю, молчит.
Неземная королева обернулась ко мне, и чудится, будто слышу я голос, подобный колокольному звону, прилетевшему с высокой башни:
— Привет тебе… избранный… долгожданный… Но не испытанный!
Нездешний голос затихает, и с последними его отзвуками вновь доносится земной голос моей Джейн, тревожное предостерегающее напоминание: «Борись, не падай духом!..»
Но вдруг видение померкло — страшный воющий крик налетел из-за стены, с той стороны, где двор крепости.
Опомнившись, я вижу Липотина, тот недоуменно смотрит то на меня, то на садовника, тихо лежащего на земле. Я что-то спросил и понял: Липотин ничего не видел и не слышал, он не подозревает, что произошло! Лишь странное поведение старика его обеспокоило.
Но только было он нагнулся к садовнику, как мы увидели, что со двора бегут рабочие, размахивая руками и громко крича. Обрывки слов оглушают меня, как грохочущие морские валы, и в глазах встает: долина, река, отмель, — в вышине над обрывом крутой поворот, дорога огибает скалистые уступы, где когда-то взорвали гору, и на отмели, в белых бурунах пены, — искореженный автомобиль княжны…
Медленно-медленно доходит до моего сознания смысл горестных воплей: «Погибли, все трое! Он же летел, шофер, точно по воздуху! Разогнался и сиганул в пустоту. Должно, рассудка лишился, или сам черт его ослепил!»
Джейн! Джейн! — я очнулся от своего крика. Хочу позвать Липотина — вижу, он опустился на колени возле садовника, а тот все так же, с раскинутыми руками недвижно лежит на траве. Липотин приподнимает его за плечи и, обернувшись, смотрит на меня, в его глазах нет жизни, они тусклы, как слепое зеркало. Тело старого садовника клонится к земле, Липотину его не удержать. Садовник мертв.
Липотин все смотрит бессмысленными, невидящими глазами. Я не в силах говорить. Молча указываю в пролом стены, на реку. Липотин долго глядит туда, в долину, потом хладнокровно изрекает, потирая лоб:
— Ну-с, снова, значит, канули в зеленые воды. Обрывистые берега… Что-то я устал… Ага! Слышите? Нет? Это меня зовут!
С отмели, чуть прикрытой водой, спасательная команда на лодках доставила тела погибших… Только женщин — шофера унесло течением вниз. «Если кого эта река забрала, — сказал кто-то, — то уж не отдаст назад, утопленников не находят, они не всплывают на поверхность, остаются под водой, и река уносит их в море…»
Страшно вообразить, что, очутившись на дне, я опять встретил бы карикатурное подобие моего покойного кузена Джона Роджера и тот пялился бы на меня мертвыми пустыми глазницами…
Но страшней другая мысль — правда ли произошел несчастный случай? В грудь княжны был вонзен кинжал Джейн. Сердце поражено насмерть. Что же, что там разыгралось? Неизвестность жестоко терзает меня.
Я убеждаю себя: автомобиль летел на бешеной скорости, с разгона рухнул вниз, при ударе кинжал вонзился в тело…
Долго, долго смотрел я, сам — безжизненный труп, на мертвых. У Джейн лицо тихое, умиротворенное, словно моя любимая мирно уснула. Неброское, потаенное очарование, трогательная, нежная красота моей Джейн так глубоко ранит мне душу, что даже плакать я не могу, только шепчу: «Святой ангел-хранитель, укрепи мой дух, чтобы я мог это вынести…»
Между бровями княжны пролегла резкая вертикальная морщина. Строго поджатые губы будто сдерживают крик мучительной боли. Лицо как живое — кажется, вот-вот она откроет глаза. На сомкнутых веках играют блики и тени от листвы, колеблемой ветром… Или… Она приоткрыла, но тотчас опять закрыла глаза, испугавшись, что я замечу? Нет, нет, она мертва! В ее сердце кинжал!.. Позднее, мне кажется — прошли часы, напряжение и боль покидают ее лицо и все отчетливее проступают хищные, кошачьи, отвратительные черты.
Со дня похорон я не встречался с Липотиным. Но я знаю, он может явиться в любую минуту, потому что, прощаясь со мной у кладбищенских ворот, он сказал:
— Вот теперь-то все и начнется, уважаемый! И выяснится, у кого останется кинжал. Боритесь и, если можете, полагайтесь только на собственные силы… Ну а я всегда к вашим услугам. В надлежащее время загляну к вам, чтобы узнать, не требуется ли помощь. Между прочим, красные дугпа больше не желают со мной знаться. А это значит… — Он замолчал.
— Да… — отозвался я вяло, боль утраты буквально душила меня. — Да… Что значит?
— А то значит… — Липотин не договорил — выразительно чиркнул ребром ладони под подбородком.
Я встревожился, хотел спросить, о чем это он? Но Липотин уже скрылся в толпе людей, штурмовавших переполненные трамваи.
С тех пор я много раздумывал о его словах и странном жесте, но каждый раз вставал в тупик: было то наяву или старик антиквар мне привиделся? Разговор у ворот кладбища смешался в моей памяти с другими событиями, которые разыгрались в то время.
Давно ли я похоронил мою Джейн и рядом с нею, бок о бок, княжну Асию Хотокалюнгину? Неизвестно, да и как я могу это знать… Дней я не считал, не считал недель, месяцев, а может быть, уже годы прошли с тех пор? Бумаги и вещи в моем кабинете покрылись толстым слоем пыли, окна заросли грязью — и ладно, ведь мне все равно, живу ли я в городе, где родился, стал ли Джоном Ди и нахожусь в замке Мортлейк, вновь, точно муха, увязнув в паутине времени, ход которого для меня остановился. Изредка я ловлю себя на странной мысли: может быть, я давным-давно умер, просто раньше не понимал этого, может быть, лежу в могиле, рядом с обеими покойницами? Где подтверждения того, что я не умер? Конечно, из мутного зеркала на стене на меня взирает некое существо, возможно, это и есть я, только обросший косматой бородой и длинными волосами. Да ведь и мертвецы, наверное, видят себя в зеркале и тешатся иллюзией, будто все еще живы? Что мы знаем… может быть, мертвые считают живых людей — трупами?
Нет их, нет доказательств того, что я живой человек. Если, сосредоточившись, я стараюсь вспомнить тот день и час, когда стоял над двойной могилой, то вроде я с кладбища сразу вернулся сюда, домой, кажется, рассчитал прислугу, написал письмо старой моей экономке, в котором сообщил, что больше из отпуска она может не возвращаться, и назначил ей пожизненную пенсию. Но возможно, все это лишь пригрезилось. Возможно и другое — я умер, и в доме пусто.