Сомневаться не приходится лишь в том, что все часы в доме стоят: стрелки одних замерли на половине десятого, других — на двенадцати часах, в какое-то время остановились и все прочие часы, когда — не все ли равно… И еще, всюду паутина, всюду… Откуда так быстро набежали тысячи пауков… Так быстро, ведь прошло… Сколько же времени прошло, столетие? Или в жизни других людей это был один год? Не все ли равно, какое мне дело до времени?
Но чем я поддерживал свои силы с того скорбного дня? При этой мысли я вздрогнул. Наверное, потому, что, вспомнив, я буду знать, жив я или мертв. Я вспоминаю, вспоминаю, и понемногу всплывают туманные картины, подобные воспоминаниям во сне, мне видится, будто я ночью бродил по тихим переулкам нашего города, утоляя голод в сомнительных кабаках и трактирах, и даже встречал знакомых, друзей. Помню, они что-то говорили. Но отвечал ли и что отвечал, — не помню. Наверное, молча шел мимо, — нестерпимо больно было бы разбередить кровоточащую рану, вновь осознав утрату моей Джейн… Да, наверное, так: я свыкся с жизнью в царстве мертвых… царстве мертвого одиночества… Или со смертью свыкся… Впрочем, не все ли равно мне самому, жив я или умер?
А что же Липотин? Тоже мертв? Ах, да о чем я? Живой, мертвый — разницы нет.
Но ко мне Липотин, ни живой, ни мертвый, не приходил, в этом я, пожалуй, уверен. В ином случае его образ, который я запомнил, когда мы прощались у ворот кладбища, сменился бы в моей памяти каким-то другим, поновее. Да, да, Липотин затерялся в толпе, а перед тем говорил о тибетских монахах, не помню, что именно, и сделал еще странный такой, зловещий жест, будто перерезал себе горло. Или все это было в Эльсбетштайне?.. Не все ли равно! Может быть, он уехал в Азию, снова обернулся магистром при дворе русского царя, стал неким Маски, которого знавал Джон Ди. Я ведь тоже, собственно говоря, покинул сей мир. И право, не знаю, куда более долгий путь — в Азию или в страну сновидений и грез, ставшую моим прибежищем… Вероятно, теперь я очнулся, но не совсем, я все еще в полузабытьи, гляжу вокруг и вижу, что дом обветшал и пришел в запустение, словно, пока я спал, сотни лет пролетели за его стенами, как неуловимое сновидение.
Вдруг стало не по себе: дом похож на трухлявый орех с высохшим, побелевшим от плесени нутром, а сам я, точно личинка, слепой червь, проспал дни, когда мог обрести крылья и воспарить. Ну и что? С какой стати из-за этого беспокоиться? Не понимаю… Нет, кажется, смутная тревога связана с чем-то другим. Почудилось или правда раздался звонок? В дверь? Нет, вряд ли. Кому придет в голову звонить у дверей необитаемого заброшенного дома! Наверное, послышалось. Где-то я читал, что человек, который пробуждается от летаргического сна и возвращается в мир живых, прежде всех прочих чувств снова обретает слух. И тут проснулась моя память, я подумал и даже смог облечь свою мысль словами, произнести и услышать: я ждал, ждал и ждал, не знаю, сколько времени, бесконечно долго ждал возвращения моей Джейн, покойной Джейн… Дни и ночи блуждал я по этим комнатам, стоял на коленях и то в полный голос, то чуть слышно молил небо дать хоть какой-нибудь знак, прислать весть о моей Джейн, дни и ночи… пока не утратил даже слабое ощущение времени.
Все до единой вещи, принадлежавшие моей любимой, сделались для меня предметами поклонения, фетишами, им, бездушным, поверял я свои несбыточные надежды, умолял о помощи — упрашивал привлечь Джейн, выманить ее из могилы, ибо лишь в этом мое избавление от плахи, ибо уже занесен над моей головой топор палача и только невеста может спасти меня от гибели — от гибельной смертной муки скорби. Напрасны были мольбы, Джейн не появилась, и не было вестей от нее, моей супруги, которой моя рука и сердце принадлежат вот уже триста лет…
Джейн не явилась. Явилась княжна!
Ныне я пробудился — надеюсь, окончательно! — от летаргии забвения и внезапно осознал: Асия Хотокалюнгина не исчезла, она здесь и всегда была здесь…
С самого начала, о да, с самого начала, как только она вошла в дом, я понял — запирать дверь бесполезно. Оковы смерти для нее ничто, дверной замок тем более…
Вспоминая сейчас чувство, с каким я ее встретил, не стану лицемерить — я… был рад ей! И эту вину я признаю пред тобой, вечный лик, денно и нощно взирающий на меня с той минуты, как начался мой сон наяву, вечный двойной лик, увенчанный короной со сверкающим алым кристаллом, чей блеск ослепляет, едва лишь осмелюсь поднять глаза… Признаю вину эту пред тобою и самим собой. Оправдание у меня лишь одно: я подумал, что княжна явилась из царства мертвых с вестью от моей Джейн. Несчастный глупец, как мог я вообразить, будто она принесла послание любви, послание души!
Асия приходила и приходит ежедневно, я понял это теперь, когда снова ожила моя память. Она не отворяет двери — появляется ниоткуда, из пустоты.
Чаще всего она сидит в кресле возле письменного стола, и — Господи, Боже мой, бесполезно пытаться обмануть себя! — на ней то самое платье, серебряное с чернью, как бы напоминающее своим рисунком причудливый волнистый орнамент, древний китайский символ вечности, который украшает серебряный тульский ларчик, изделие русских умельцев.
Я не в силах оторвать глаз от переливов этого платья, оно словно ветшает, истончается от времени, рисунок становится сквозным, прозрачным, ткань вот-вот рассыплется, кажется, она истлевает или превращается в тонкий слой пепла, сгорая от моего ненасытного пылающего взгляда. Ткань редеет, распадается, переплетение нитей едва держится, наконец платье исчезает, и княжна, нет, не княжна — Исаида Понтийская, нагая, великолепная, ошеломляюще прекрасная, — вот кто сидит у моего письменного стола…
Все это время, час за часом, я лишь наблюдал, как распадалось и истлевало платье. Во всяком случае, теперь я пытаюсь убедить себя, что только распад материи меня занимал. Может быть, я своей страстной жаждой и обрек материю на гибель! Наверное, я не кривлю душой, ведь нами не было сказано ни слова о любовной страсти.
Ни слова… А произносились ли хоть какие-то слова? Нет! Я молчал, будто потеряв дар речи, и как завороженный часами следил за медленным исчезновением покровов и обнажением истинной княжны.
Ты мой свидетель пред Богом, вознесенный надо мной двуликий страж моих видений и снов, вознесенный надо мной Бафомет! Владело ли моими помыслами нечистое вожделение? Или помыслы мои были целомудренны? И те часы были часами изумления, готовности к схватке, круто замешанного на ненависти, жадного любопытства? Разве не взывал я к Джейн, моей святой защитнице, разве не умолял ее о спасении от Черной Исаиды, покровительницы проклятого Бартлета Грина, сгубившей Джона Роджера, и весь наш род, и меня самого! Но чем исступленней я звал Джейн, тем скорей, тем смелей, тем прекрасней и неотразимей являлась мне княжна Асия, ее роскошное, обольстительное, золотисто-бронзовое тело. Являлась?.. Она и теперь является…
А разве Липотин не предупредил? Что только сейчас пойдет решающая схватка?
Я спокоен, я готов. Не помню только, как начался поединок. Первый выпад относится к давним временам, о которых моя память молчит. Как вести этот бой, не знаю, как победить — и подавно. Страшно нанести первый удар, я не хочу ткнуться в пустоту и рухнуть, потеряв равновесие!.. Страшно сидеть лицом к лицу с противницей изо дня в день, безмолвно сражаясь на дуэли взглядов и нервов.
Страшно мне, немыслимо страшно. Я чувствую, княжна может явиться в любую минуту.
Опять звонок! Прислушиваюсь… Нет, не показалось, действительно звонят в дверь! Колокольчик, самый что ни на есть реальный дверной колокольчик заливается в прихожей… И все-таки страшно. Пронзительный звон заставляет меня вскочить и броситься к электрической кнопке, открывающей входную дверь, затем к окну: два расшалившихся сорванца удирают со всех ног, пока их не поймали и не задали взбучку. В общем, ерунда!
Но страх не разжимает своих когтей.
Входная дверь открыта, — не успел подумать, как сразу напали новые страхи: нет защиты от людской наглости, бесцеремонным глупцам и назойливым посетителям всех мастей ничто теперь не помешает, заявившись с улицы, ворваться в мою жизнь, проникнуть в тайны, столь тщательно оберегаемые мной от чужих глаз. Я хотел спуститься вниз и закрыть дверь, причем навсегда, как вдруг на лестнице раздались шаги, знакомые шаги, легкие, крадущиеся, мягкие…
На пороге Липотин!
Он смотрит на меня, иронически прищурив глаза, и так-то едва видные, с усталыми, подернутыми синеватой тенью веками.
Мы здороваемся запросто, без лишних слов, можно подумать, расстались вчера. Липотин, не переступая порога, принюхивается, как старая лиса, учуявшая чужие следы в подземных ходах своей норы.
Я тоже молчу, так как хочу сперва приглядеться к моему посетителю.
Липотин явно изменился, но, в чем именно, трудно определить. Я сказал бы, что это не он сам, а двойник: бестелесный как тень, слова его звучат монотонно. Может быть, мы оба умерли? — курьезная мысль… Никто ведь не знает, как общаются друг с другом мертвецы. Так же, как живые? Почему бы и нет… На шее у Липотина повязан красный платок, раньше я никогда не видел на нем такого галстука.
Отвернувшись в сторону, он произносит странным, хриплым шепотом:
— Недолго осталось. Скоро у вас тут будет лаборатория Джона Ди.
Жуткий голос, совершенно чужой, как будто со свистом проходит через серебряную трубку. Слушать невыносимо, так сипят обреченные умирать от рака гортани.
Липотин повторяет насмешливо и с явным удовольствием:
— Недолго осталось!
Я не отвечаю, просто не поняв. Мной овладел невыразимый ужас, и, не раздумывая, не отдавая себе отчета, что хочу сказать, какие слова сейчас произнесу, я выпаливаю:
— Липотин, вы привидение?
Он разом поворачивается ко мне, в его глазах горят зеленые огоньки.
— Это вы — привидение, уважаемый, — хрипит он. — Насколько я могу судить. А я все тот же, реальности во мне ровно столько, сколько пристало моей особе. Привидением принято называть вставшего из могилы мертвеца или, бывает и такое, часть его мертвого тела. Но так называемый живой человек — это некто, в очередной раз вернувшийся в земной мир благодаря рождению. Стало быть, всех и каждого следует считать привидениями. Не согласны? Смерть-то что… пустяк, ничего серьезного. А вот рождение… к несчастью, рождением многое определяется. Просто беда! Однако, по-моему, нам стоит потолковать о вещах более важных, а то — жизнь, смерть… эка невидаль.