Вначале… я низвергся в ад.
Княжна Асия являлась во всевозможных обличьях — не только ночью, но и при свете дня — во всей своей прелести, со всем очарованием то неукротимо страстной, то нежной души, со всеми соблазнами царственной наготы, дивного, ослепительного тела.
Княжна Асия была повсюду.
Неимоверным напряжением воли я заставил себя вспомнить заклинания, чтобы прогнать ее; произнес — и она исчезла, напоследок обратив на меня горестный взгляд, словно жестоко обиженная возлюбленная, но без упрека, лишь с печальной безмолвной мольбой о прощении. Невыразимых усилий стоило не дрогнуть и выдержать этот взор, умолявший: спаси…
Но она не исчезла — теперь ее черты проступали во всем, что отражало свет, — в гладко отполированном дереве мебели, в воде, на стали ножей, на переливающихся тусклым опаловым блеском оконных стеклах, гранях стеклянных графинов и хрустальных подвесках люстры, даже на печных изразцах. Мои мучения стократ усилились, ибо княжна отступила, но не исчезла, теперь она лишь по-иному воспринималась мной, и ее вездесущая реальность, которую я ощущал каждый миг, жгла нестерпимым жаром. Если сперва я пытался вытравить ее из своих чувств, напрягая волю, то теперь воля внезапно обратилась в страсть… меня влекло к ней, душу раздирали противоречивые желания: я жаждал прогнать княжну, я томился по ней…
Наконец, не в силах бороться с яростным плотским вожделением, я бросился к зеленому флорентийскому зеркалу, дару Липотина, и сорвал платок, которым оно было прикрыто, — помню, завешивая зеркало, я отвернулся, из страха, что княжна Асия предстанет точно живая в темной глубине, подобно тому как явился однажды из-за зеленого стекла мой утонувший друг Теодор Гэртнер; едва владея собой, я поднял глаза… Она, она была предо мною, реальная, живая, она, выпятив обнаженную грудь, смотрела кротко и умильно, ее глаза молили о милости, ласкали небесным взором мадонны… В страхе, в ужасе я понял — пришла моя погибель!
Я все же собрался с духом, в ярости и смятении из последних сил ударил кулаком, — стекло со звоном разлетелось на тысячи осколков.
Но тысячекратно, от каждого осколка, вонзившегося в мою руку, в крови жарким пламенем вспыхнули и запылали сотни, тысячи образов княжны. И в каждом зеркальном осколке — на полу, в раме — опять она, тысячеликая Асия, она, Асия, обнаженная, жадная, ненасытная, хищная. Она восставала из осколков, словно купальщица из вод, тысячи ее тел, тысячи улыбающихся лиц со всех сторон подступали ко мне армадой сирен, соблазнительниц, от которых шел дурманящий сладкий дух нагого тела…
Воздух наполнился ароматом ее кожи, ничего подобного я не знаю, никогда за всю мою жизнь не дышал я такой томительной сладостью, таким жгучим зноем и хмельной весенней свежестью. Ароматы пьянят, навевают сладкие сны, кто же этого не знает…
А потом… потом княжна Асия — Исаида! — принялась окутывать меня своей аурой, своим астральным телом. Она не сводила с меня сверкающих и невинных глаз — то был взгляд холодной рептилии, которой природой назначено убивать… Аромат ее существа проникал в каждую пору моего тела, пронизывал, насыщал… Какое уж тут спасение, защита, отпор…
Снова я был заворожен колдовским напевом, звучавшим в моей душе и лившимся откуда-то извне:
С ущербной луны
Из серебряной мглы
Взгляни на меня…
Я почувствовал: это моя отходная… как вдруг внезапная мысль рванула меня прочь от края могилы, который посвященные называют порогом «Восьмого мира», от края, бездны, за которым начинается распад, — у меня же кинжал моих предков, копье Хьюэлла Дата!
Может ли от мысли вспыхнуть огонь? Он тлеет под спудом, поймав человека в свой магический круг, огненное кольцо может быть не видимым взору, скрытым, и все-таки огонь всюду. И он готов вспыхнуть… одно лишь тайное слово — он взметнется и поглотит весь мир!
И этим тайным словом стала моя мысль о кинжале — передо мной взвился огромный огненный столб, пламя с шипением и оглушительным треском охватило комнату… я бросился сквозь стену огня: прорваться туда, к столу, любой ценой, пусть даже я сгорю! Прорваться к кинжалу, мне нужен кинжал!
Как я преодолел сплошную стену огня, не знаю, но преодолел, вбежал в кабинет, выхватил кинжал из тульского ларца. Стиснул в кулаке рукоять, как когда-то Джон Ди, лежавший в гробу. Ударил, отбросил Бартлета Грина, вдруг выросшего из-под земли и пытавшегося вырвать кинжал… клинок поразил жуткое бельмо, Бартлет зашатался и отступил… Я кубарем скатился по лестнице, где уже бушевал огонь, взлетали снопы искр, клубился черный удушливый дым… С разгона всем телом ударил в запертую дверь, она с треском сорвалась с петель… Прохлада и свежесть ночи обнимают меня. Волосы, борода опалены, одежда обгорела и дымится.
Куда же? Куда теперь?
За моей спиной с грохотом рушатся балки, дом лижут языки магического огня, зажженного сверхъестественной силой… Прочь, скорей прочь, как можно дальше! Я крепко сжимаю кинжал. Он для меня важнее жизни — в земном мире или в потустороннем…
Что это? Передо мной фантом, он хочет преградить мне путь к спасению, — царственно милостивая женщина, которую я видел в заброшенном парке, в Эльсбетштайне, и я уже готов возликовать: Елизавета, королева моего сердца, возлюбленная Елизавета Джона Ди, прекрасная, неустанно ожидающая, благословенная! Я падаю на колени, забыв об огне, разожженном тибетскими магами, не думая об осторожности…
Но тут кинжал в моих стиснутых пальцах словно посылает весть разуму: все озаряется светом мысли, и я вдруг понимаю ясно и трезво: передо мной личина, маска, обманчивый призрак! Образ, украденный у меня же лживыми порождениями тьмы, лишь представлен мне, отражен, он жаждет увлечь меня назад, в гибельное пламя…
Зажмурившись, я бросился сквозь фантом. И мчался, мчался, как будто за мной гнались все призраки Дикой Охоты, ничего не помня, не видя, кроме единственной путеводной звезды — Эльсбетштайна! Бежал, спотыкался, но ноги сами несли, я летел как на крыльях, чьи-то незримые руки оберегали и прикрывали меня, но не сдерживали бешеной гонки, я мчался, не сознавая, что сердце может не выдержать и разорваться… И вот я стою на зубчатой крепостной стене…
Оглянулся назад — небо багрово как кровь, весь город будто объят жарким огнем, дыханием ада…
Так же когда-то Джон Ди, не ведавший покоя странник, бежал из Мортлейка, оставив позади пылающее прошлое со всем, что было в нем достойного и ценного, со всеми заблуждениями и триумфами, и вот теперь так бежал я.
Но я владею тем, чего он лишился, — кинжалом! Да здравствует Джон Ди, мой предок, воскресший во мне и ставший «мною»!
— Кинжал у тебя?
— Да.
— Вот и хорошо.
Теодор Гэртнер протягивает мне руки, я хватаюсь за них, как утопающий, уже потерявший надежду на спасение. И тотчас тепло и доброта друга животворными токами устремляются в мое сердце, и понемногу ослабевает страх, сковавший меня, словно мертвеца, чье тело туго стянуто пеленами и свивальниками.
Легкий отсвет улыбки мелькнул в глазах моего друга.
— Ну что, победил ты Черную Исаиду? — Он обронил это вскользь, верно не желая меня взволновать, но для меня его вопрос грянул как трубный глас в день Страшного суда.
Я опустил голову:
— Нет.
— Значит, она явится и в наши пределы. Она никогда не упускает случая востребовать то, что считает своим.
Страх снова стягивает свои узы.
— Я пытался превзойти силы, данные человеку!
— О твоих попытках я знаю.
— Я исчерпал свои силы.
— Неужели ты и правда поверил, что духовного перерождения можно достичь средствами черной магии?
— Как?! Ваджроли-тантра… — Я с ужасом поднимаю глаза, ожидая ответа Теодора Гэртнера.
— Да-да. Прощальный подарок тибетских чародеев должен был убить тебя. О знал бы ты, какие силы нужны, чтобы совершить предписанное ваджроли-тантрой и не погибнуть! Лишь азиатам удается успешно довести этот ритуал до конца. Но ты совершил немало — дважды остался в живых, отведав смертельной отравы, дважды выкарабкался благодаря своей и только своей силе. И поэтому ты достоин помощи.
— Помоги!
Теодор Гэртнер делает знак следовать за ним.
Лишь теперь понемногу оживают мои чувства и постепенно им раскрывается окружающее.
Мы поднялись под крышу башни. В углу очаг, огромная печь с горном, какие устраивались в алхимических лабораториях. Вдоль стен тянутся полки, на которых аккуратно расставлены стеклянные сосуды, прочая утварь, принадлежности, необходимые алхимику.
Где же я, в лаборатории Джона Ди? Забрезжила догадка: мы в потустороннем мире, среди прообразов и теней. Эта лаборатория похожа и в то же время не похожа на свое земное подобие, как личико ребенка и лицо того же человека в старости. Похолодев от этой мысли, я спрашиваю:
— Друг, скажи мне правду: я умер?
Теодор Гэртнер медлит с ответом, потом хитро улыбается и произносит загадочные слова:
— Напротив. Ты ожил.
Он хочет покинуть лабораторию и, открыв дверь, знаком приглашает меня выйти первым.
И на пороге, взглянув на Теодора Гэртнера, я чувствую то же, что испытал при виде этой алхимической лаборатории: лицо знакомое, близкое, но я знал его не в земной жизни, а до нее, раньше, намного раньше… Вскоре меня отвлекли от бесплодных раздумий совсем иные впечатления. Мы проходим через замковый двор, окруженный крепостными стенами. Нигде никаких развалин, ничего похожего на прежнюю картину запустения! И нет, словно никогда и не было, ни горячих ключей, ни сооружений будущей водолечебницы. Чудеса! Я в недоумении оборачиваюсь к своему провожатому. Он кивает и улыбается:
— Эльсбетштайн — древнейший стигмат на теле земли. Здесь от века не иссякают источники земных судеб. Ключи, которые ты когда-то видел, забив из земли, явились предзнаменованием того, что мы вернемся в свою крепость и снова будем ее полноправными владетелями. Так и случилось… Когда к горячим источникам потянулись жадные руки слепой человеческой алчности, те мгновенно иссякли. А то, что ныне хранят эти стены, смертным не дано узреть, ибо они имеют глаза и… не видят.