Я оглядываюсь вокруг и не устаю удивляться. Высокие шатровые крыши поднялись над старыми стенами, большие башни и малые башенки увенчаны изящными пинаклями. Однако не заметно каких-то признаков реставрации или новой постройки, все здесь овеяно покойной тишиной, на всем неподдельная печать старины.
— Здесь ты сможешь многое свершить, если… мы не расстанемся. — Теодор Гэртнер небрежно повел рукой и отвернулся. Несмотря на кажущееся безразличие его тона, мою душу словно омрачила тень сгустившихся туч.
Меж тем друг привел меня в старый сад, простершийся от замка до дальней крепостной стены.
И вот я снова увидел вдали прекрасную полноводную реку и широкие плодородные долы, согретые солнцем, укрытые горными склонами, мирные и покойные, словно от века привольно раскинувшиеся над рекой… Странно — этот старый сад и открывшийся за стеной вид на долину мгновенно пробудили давнее, однако мучительно острое ощущение чего-то хорошо знакомого, лишь скрытого за зримыми картинами, — подобное чувство всем нам случалось пережить, когда, заметив какую-то черту окружающего ландшафта, столкнувшись с незначащим пустяком или ненароком услышав чьи-то слова, мы неотступно мучаемся чувством — это я однажды видел, знал, испытывал, но гораздо острее.
Неожиданно для себя самого я остановился и, схватив Теодора Гэртнера за руку, воскликнул:
— Это замок Мортлейк, я видел его в магическом кристалле, это он! И в то же время не он! Образ Мортлейка лишь проступает в Эльсбетштайне, в этой крепости, которая некогда лежала в руинах на вершине горы над рекой, а теперь стала твоим владением. И ты, ты ведь не только Теодор Гэртнер, а еще и…
Радостно засмеявшись, он прижал палец к губам, а затем увел меня из сада.
В замке он оставил меня одного. Много ли времени я провел там? Не знаю. Когда оглядываюсь назад и вспоминаю свое покойное уединение, мне кажется, что именно в то время я каким-то удивительным образом словно вернулся на родину, забытую, ибо я покинул ее много-много столетий тому назад.
О тогдашнем течении времени ничего не могу сказать. Дни и ночи я, правда, различал, но это было позднее, когда начались наши беседы с Гэртнером, когда над магическим круговращением слов то светило солнце, то сгущался мрак ночной и на высокие стены, смутно белевшие в таинственном сумраке, падали тени и свет сладко пахнущих воском свечей…
Думаю, то был третий вечер, окутавший мглой башню Эльсбетштайна… Теодор Гэртнер вдруг прервал нашу долгую беседу о приятных, но в общем-то пустых делах. И бросил небрежно, как будто речь шла о самой обыкновенной и простой вещи на свете:
— Пора, теперь ты готов.
Я вздрогнул. В душе зашевелился темный страх.
— Ты хочешь сказать… что мне… — Я растерянно умолк.
— За три таких дня, какие были у тебя, даже у Самсона заново отросли бы волосы, возвратив ему силу. Загляни в свою душу! Сила к тебе вернулась!
Долгий, безмятежно спокойный взгляд Теодора Гэртнера наполнил мое сердце чудесной уверенностью. Не понимая, чего он хочет, я все-таки послушно закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. В следующий миг моему внутреннему взору предстал Бафомет… Он в вышине надо мной, глаза слепит холодное белое сияние алого яхонта в его короне.
С этой минуты я бестрепетно приму любую участь, какую уготовит судьба, — поведет ли к высокому торжеству, что видится мне в мечтах, или с позором отвергнет пред очами неколебимых.
Я спокойно спрашиваю:
— Что я должен совершить?
— Совершить? Нужно уметь!
— Как достичь умения?
— Коль скоро речь идет о судьбе, умения достигнет тот, кто не задается вопросами и не ищет знания. Свершай, не ведая.
— Но… если не знаешь, что должен совершить? Это же…
— Это самое трудное. — Теодор Гэртнер встал, подал мне руку и продолжал как бы в рассеянности: — Луна восходит. Возьми клинок, вернувшийся к тебе. Спустись в парк. Там увидишь нечто… отчего захочешь броситься прочь из Эльсбетштайна. Но знай: если выйдешь за черту внешних крепостных стен, никогда не отыщешь пути назад и мы с тобой никогда больше не встретимся… Надеюсь, не этим все завершится. Иди же. Это все, что я вправе сказать. — Он отступил в темноту и исчез за мерцающими огнями, даже не бросив на меня хотя бы одного прощального взгляда. Слышно, как вдалеке затворилась дверь. И все вокруг стихло, в мертвой тишине раздавался лишь неистовый стук моего сердца.
В эту минуту луна, поднявшись над одной из башен, заглянула в окно.
Я стою в парке, сжимая в руке кинжал Хьюэлла Дата, хотя и не понимаю, на что он может пригодиться, и смотрю на звездное небо. Воздух недвижен, звезды парят в вышине, но ни одна не мерцает, и я чувствую мощные токи — в душу снисходит незыблемый покой Вселенной. Мои мысли сосредоточены на одном — не позволять себе любопытных вопросов.
«Магия есть свершение в неведении» — я постигаю смысл сказанного моим другом, и в душе воцаряется еще больший покой.
Не знаю, да и как я могу знать, долго ли ждал на лужайке парка, залитой волшебным лунным светом!..
Впереди, то ли вдали, то ли близко, в изумрудном сумраке высятся вековые деревья, их кроны слились в сплошную непроглядно черную тень…
Там, в черном мраке под деревьями, вдруг появляется трепетный отблеск.
Полупрозрачная полоса тумана зыблется и мерцает под ярким светом луны. Пристально вглядевшись, я различаю некий образ, фигуру, она то быстрей, то как бы замирая в нерешительности, легкой поступью проходит между кустами… видение, которое однажды явилось мне при ярком полуденном свете, наполнив душу томительной тоской! Царственная поступь, исполненная непостижимой таинственности, величавая стать долгожданной властительницы Эльсбетштайна… Королева, Елизавета Загадочная!..
Словно вняв моему страстному безмолвному призыву, она приближается, — в тот же миг я начисто забываю о том, зачем я здесь, чего ждал на лугу в ночном парке. В восторге, едва ли сознавая, что сердце вот-вот разорвется от ликующей радости, я спешу к ней, то пускаясь со всех ног, то замирая от страха, что дивное, несказанно прекрасное видение не пожелает встречи, растает, как туманная мгла, и окажется пустым обманчивым образом моей фантазии.
Но она не исчезла.
Она медлила, когда я медлил, она спешила, когда спешил я; и вот царица и матерь, назначенная мне судьбой в том мире, что превыше крови, божество, которому поклонялся далекий мой предок, Джон Ди, предо мной, лицом к лицу, и ее взор сулит исполнение мечты, преодолевшей столетия.
И тогда я простер к ней руки. И она с усмешкой кивнула, сделав знак следовать за нею… Изящная ручка, залитая серебряным лунным светом, коснулась кинжала… сейчас мои стиснутые пальцы разожмутся и отдадут его, принесут ей в дар…
И вдруг не лунный свет — иное сияние озарило меня с высоты. Не разумом — всем существом я осознал: это сверкает кристалл в короне Бафомета, свет его не ослеплял, — холодный, яркий, он мерно лился тихим потоком. По лицу таинственной владычицы скользнула улыбка, но я почувствовал: ее улыбка — залог умопомрачительных, неизъяснимых наслаждений, неисчерпаемых, длящихся тысячи и тысячи лет, — и ледяной блеск кристалла в венце Бафомета сразились в жестоком поединке.
Едва я увидел мимолетное торжество в глазах Елизаветы, мой дух пробудился — то был миг, краткий, словно взмах крыл посланников Божиих, но наваждение сгинуло. И понял я, что наделен особым зрением, что, подобно двуликому Бафомету, могу видеть не только то, что передо мною, но и то, что отвращено от меня. И вижу: лицо той, чье имя — Суета Земная, женщины, чья коварная усмешка выдает, что не святой целомудренный лик передо мной, а краденая личина. И вижу тыльную сторону — обнаженную от головы до пят смрадную плоть, кишащую, как вскрытая могила, червями, гадюками, жабами, гнусной мошкарой. Обращенная ко мне сторона благоухает, в чертах лица и каждом движении играет очарование и блеск божества, — оборотная сторона, которую она напрасно пытается скрыть, источает омерзительный запах тлена, безнадежность и неизбывный ужас смерти, оставляющий вечный след в душе.
Я крепче сжимаю кинжал, на сердце становится легко, взгляд проясняется. Весело и дружелюбно я говорю призраку:
— Уходи-ка ты, Исаида, из магической сферы! Второй раз не проведешь меня, наследника Хьюэлла Дата, напялив маску моей избранницы. Хватит играть, будь довольна и тем, что однажды в мортлейкском парке взяла-таки верх. То заблуждение искуплено жертвой!
Я еще не договорил, как с воем и ревом над парком пронесся вихрь, свинцово-серый серп луны скрылся за тучей. Ветер закрутился на лугу, завился смерчем, и вдруг в нем проступила дикая гримаса, искаженное злобой лицо, у самой земли, не выше моих коленей, люто сверкнул яростный взгляд, ветер взметнул рыжую бороду… старый приятель, Бартлет Грин, первый искуситель Джона Ди!
Начинается дикий шабаш. С молниеносной быстротой Черная Исаида принимает разные обличья, все новые, все новые, все более соблазнительные, она все откровенней, все бесстыдней пускает в ход последние свои уловки. Безуспешно, — раз от раза они лишь пошлее и примитивнее, наконец она опускается до жалкого кривлянья вульгарной потаскушки…
Внезапно все скрылось — воздух спокоен и тих, ровно и ясно светят звезды. Но, опомнившись, я с изумлением обнаружил, что стою перед маленькими открытыми воротцами в крепостной стене, один шаг — и я ступил бы на тропу, которая, сбегая по крутому склону, уводит прочь из Эльсбетштайна, прочь с обретенной родины, на чужбину…
Тут я осознал, что вплотную подошел к черте, о которой говорил Теодор Гэртнер, — переступив ее, я навсегда потерял бы мир Эльсбетштайна и очутился во владениях Черной богини. Призрак завлек меня к этим воротам! А ведь мне казалось, что я не сходил с места; лишь в последнее мгновение меня спасла от гибели милость Бафомета… Какое счастье, что она была мне ниспослана!..
Теодор Гэртнер снова рядом, он обращается ко мне и, слышу, называет меня братом.
Многое потонуло в переполнившей мое сердце ликующей радости, однако суть повелений я понял.