Майринк считал страшные беды современного ему мира лишь началом в целой цепи катастроф коллективного безумия, под знаком которых, действительно, прошел XX и начался XXI век. Наверное, именно поэтому «Вальпургиева ночь» и сегодня, и в нашей стране поражает своей актуальностью.
Особенная роль, отведенная персонажам из России, объединяет романы, которые впервые представлены вниманию читателей под одной обложкой. Русскоязычная публика непременно обратит внимание на многочисленность и важность этих фигур в «Ангеле западного окна». Московит Маски, Сергей Липотин, Михаил Архангелович Строганов, черкешенка Асия Хотокалюнгина — зачем они понадобились Майринку в романе, речь в котором идет вовсе не о какой бы то ни было конкретной стране и во всяком случае не о России?
Ответов на этот вопрос можно дать несколько. Один из них состоит в том, что путешественники или эмигранты в повествовании о странствиях человеческой души в земном мире подчеркивают временность пребывания личности рассказчика в сфере Ангела, чужой для истинного «Я». Кроме того, непонятные «русские», переселившиеся в разные европейские страны после революции, у многих в то время ассоциировались с секретами, загадкой. Это помогло писателю создать неповторимый таинственный колорит романа, наполнить часть его пространства, знакомую австрийским и немецким читателям, элементами экзотического, чужого. Конечно, в русскоязычном варианте «Ангела» персонажи не могут выполнить такую задачу в полной мере. Однако в произведении использованы и многие другие приемы, которые обеспечили возникновение и сохранение особенной атмосферы.
Неудивительно, что произведение Майринка вызвало большой интерес в России. Оно стало знаменитым уже в конце 1920-х годов, вскоре после своего появления и за несколько десятилетий до перевода. Возможно, чрезвычайно ранней известности романа способствовал и поэт Михаил Кузмин, который познакомился с «Ангелом» в оригинале и считал его одной из самых любимых и важных книг.
Едва уловимый пробел, связанный с тем, что некоторые персонажи не кажутся русскоязычному читателю достаточно «экзотическими», с избытком восполнен своего рода подарком писателя, который, вероятнее всего, был сделан неосознанно. Дело в том, что российской публике, по сравнению с почти любой другой, относительно легко разглядеть центральный принцип, в соответствии с которым развивается жизнь романа. Поможет простая аналогия: изначально заданная в произведении ситуация по своему строению похожа на хорошо знакомую всем куклу — матрешку.
В этом легко убедиться, если внимательно рассмотреть причудливое построение «Ангела». Его основу составляют две фигуры рассказчиков. Реально существовавшие прототипы этих персонажей известны. Ими стали английский философ, ученый и знаток тайных наук Джон Ди (1527–1608), судьба которого занимала воображение писателя с юности, и барон Альфред Мюллер-Эдлер, немецкий оккультист из Гамбурга, с которым Майринк долгое время состоял в переписке. Уже в начале романа история повествователя, современного Майринку, сочетается с фрагментами записей Ди, доставшихся барону в наследство. Остальные фигуры лишь отражают отдельные аспекты внутреннего мира соответствующего повествователя и оказываются своего рода двойниками Мюллера или Ди. Постепенно становится очевидным, что судьбы рассказчиков обнаруживают все более сложные связи, пересекаются и наконец смыкаются.
Подобно элементам русской игрушки, составляющие мира, воспринимаемого при знакомстве с «Ангелом», последовательно заключены одна в другую, ведь реальность манускрипта, созданного Джоном Ди, оказывается в пределах реальности современного Майринку повествователя, барона Мюллера, а она, в свою очередь, попадает в рамки нашей реальности, в виде книги, лежащей сейчас перед читателем этих строк.
Заметив три основных элемента в предложенной Майринком модели общения с читателем, можно в дальнейшем следить за удивительными превращениями. В этом случае обнаружится, что система меняется по мере того, как воспринимающее сознание погружается в романный мир, а границы между сферами барона Мюллера и Джона Ди становятся все менее отчетливыми, начиная с того момента, когда описанный в XVI веке запах пантеры врывается в XX столетие вместе с Асией Хотокалюнгиной. Так, вероятно, должно быть в мире иллюзий, в котором «записанные или рассказанные сновидения сбываются» и пределы исчезают.
Одновременно с границей между реальностями утрачивает ясность и граница между письмом и чтением. Ее постепенное исчезновение существенно, ведь мир «Ангела» создается исключительно посредством изображения двух процессов — создания и восприятия текстов: литератор Мюллер знакомится с манускриптом Джона Ди, делает выписки и ведет собственный дневник, создавая произведение, напоминающее роман. Рассмотренный в этом аспекте, «Ангел западного окна» оказывается книгой о чтении и письме, происходящих параллельно. Впрочем, прежде всего это роман о чтении, ведь чувства и размышления Мюллера-читателя изображены детально, тогда как письмо представлено действием, которое осуществляется само по себе. Таким образом, становится заметной еще одна «матрешка»: читатель книги, вовлеченный в повествование необходимостью активно домысливать и трактовать изображаемое, воспринимает романные события глазами читателя и писателя Мюллера, а тот, в свою очередь, видит романный мир сквозь призму сознания Джона Ди, автора рукописи, который долгое время и сам был владельцем уникальной библиотеки и страстным читателем.
Расплывчатые контуры элементов этой системы тоже исчезают в процессе повествования. Так происходит не только потому, что Мюллер и Ди превращаются в единую личность, но и потому, что каждый, кто внимательно всматривается в последний роман Майринка, все более явно идентифицирует себя с рассказчиком, анализирующим и переживающим свое чтение. Реальный читатель, воспринимающий фрагменты текста через посредничество выдуманного читателя Мюллера, находит в романе описания собственных впечатлений: «Благодаря самоконтролю от меня не ускользнуло, что я все больше и больше перестаю понимать, кто я такой! Я иногда как бы перестаю существовать и читаю все словно чужими глазами. Обратив на это внимание и поразмыслив, я замечаю странную вещь: кажется, будто не мой мозг работает, а мысли рождает „нечто“, находящееся вдали от меня самого, сидящего над рукописями».
Найдется в романе и ироническое, но одновременно — серьезное описание того влияния, которое обычно оказывает на читателя типично «майринковская» манера письма: «Вот тут-то и началось самое странное: я был другим, и я был самим собой, я в одно время был и здесь и там, на своем месте и где-то далеко, за пределами бытия, вне своего существа… <…> Что-то сместилось, а каким образом… выразить это словами не берусь. Да, пожалуй, произошло именно смещение: пространство и время как бы сдвинулись, так бывает, если смотреть, надавив пальцем на глазное яблоко — видишь предмет смещенным, вроде он настоящий, но в то же время что-то искажено, и непонятно, какой глаз дает истинно верную картину».
Если совершить увлекательное странствие среди загадок и тайн вместе с повествователем «Ангела западного окна», то многие чувства и мысли читателя, возникающие в процессе знакомства с художественной реальностью, совпадут с впечатлениями барона Мюллера и Джона Ди, а граница между этими тремя мирами на время рассеется. Наверное, в таком случае можно будет сказать о себе словами из произведения: «…я за столом в кабинете, а чувствую себя так, словно очутился где-то вдали от мира, но не в одиночестве… словно я где-то вне земного пространства и вне обычного времени…» Тогда книга станет путешествием к глубинной основе собственной личности не только для героя романа, не только для его автора, но и для того, о ком Майринк однажды сказал: «Настоящий читатель стал редким явлением, чудом». Хочется надеяться, что времена изменились.
Интерес Майринка всегда был сосредоточен на движении человека к совершенству, что отчетливо проявляется во всех романах писателя. С этой точки зрения, «Вальпургиева ночь» и «Ангел западного окна» удачно дополняют друг друга, поскольку изображают духовную реализацию главных героев в полярно противоположных ракурсах.
В «Вальпургиевой ночи» внутренняя жизнь нескольких персонажей, в равной степени важных, предстает в сочетании с драматическими явлениями внешней действительности. При этом изображение хаотичного мира, окружающего нас, становится объектом самого пристального внимания и играет чрезвычайно существенную роль. Своего рода ключом к пониманию произведения служит следующий фрагмент: «30 апреля наступает Вальпургиева ночь. И тогда, по народному поверью, вырываются на волю злые духи. Но есть и космические Вальпургиевы ночи, ваше превосходительство. Однако они так далеко отстоят друг от друга во времени, что человечество не может хранить их в памяти и потому они всякий раз кажутся новым, небывалым явлением. И вот теперь пробил час этой космической Вальпургиевой ночи. Высшее опускается в самый низ, а низшее возносится к самым вершинам».
Воздействие неподвластных человеку демонических сил на действительность приводит в произведении к бунту как кульминации действия и в конечном счете к гибели почти всех фигур. С их смертью как переходом в сферу невидимого повествование прекращается. Эпизодически появляющиеся «духовные персонажи» или герои, стремящиеся достичь совершенства, лишь подчеркивают чудовищность земной жизни, которая отражается в кровавых сценах пражского восстания.
Создавая свой последний роман, Майринк пытался осознать собственный духовный путь, а потому наполнил повествование отзвуками предшествовавших произведений. О «Вальпургиевой ночи» в нем напоминает многое — и Прага, ее кварталы, памятные места, и лейб-медик по имени Тадеуш, его дом, и даже сама дата 30 апреля, ставшая важной вехой в жизни Бартлета Грина. Можно без труда обнаружить и другие аллюзии. Однако событий внешней жизни в «Ангеле западного окна» почти не найти. Читатель блуждает в лабиринте памяти, до последней страницы даже не подозревая о том, как выглядит Джон Ди и как зовут второго главного рассказчика.