Разлад со своими был сейчас куда как некстати. Необходимо во что бы то ни стало удерживать поводья в своей руке. Все его помыслы и амбиции сводились к одному-единственному пункту: быть во главе движения, какое бы название оно ни носило.
В реальные перспективы нигилистических теорий он никогда не верил, не такой уж был простак. Пусть этой кабинетной ахинеей тешатся мечтатели и болваны.
Но подстегивать тупую толпу нигилистическими лозунгами, чтобы устроить заваруху и поймать рыбку в мутной воде, то есть дорваться до какой бы то ни было власти и посидеть наконец в карете, а не на козлах, — вот изюминка анархического учения, и кому как не кучеру видеть это. Истинный девиз нигилистов: «Посторонись и дай мне дорогу!» — давно стал его убеждением.
Он заставил себя улыбнуться и пошел, так сказать, на мировую:
— Вы правы, пан Гавлик. Обойдемся без сопливых… У всех у нас — одна цель.
Русский опять извлек из кармана брошюру.
— Тут вот написано, — сказал он и начал читать: — «Грядущая революция примет всеобщий характер — вот в чем ее отличие от всех предшествующих переворотов. Буря захватит уже не какую-то отдельную страну, в революцию будут вовлечены все государства Европы… И так же, как в тысяча восемьсот сорок восьмом году, импульс, исходящий из одной страны, неизбежно встряхнет и другие страны и станет первой вспышкой революционного пожара во всей Европе». И дальше, — он перевернул несколько страниц, — «…они, господствующие классы, обещали нам раскрепощение труда, а на деле превратили нас в фабричных рабов… («А сами-то вы не из фабричных, пан Сергей»? — послышался из темноты чей-то насмешливый голос.)… полностью подчинили власти „господ“. Они взялись за организацию промышленности якобы для того, чтобы обеспечить нам достойное существование, а в итоге — бесконечные кризисы и крайняя нужда; нам обещали мир, а привели к нескончаемой войне. Они нарушили все свои декларации…» («Вот это в точку! Что? Разве не так?» — с важным видом подтвердил лакей и обвел мутным взглядом собравшихся в ожидании одобрения, чего, к своему удивлению, не встретил.) Слушайте, что дальше пишет князь Кропоткин. Мой отец имел честь служить у его сиятельства личным кучером. «Государство — охранитель эксплуатации и секуляций, верный страж частной собственности, добытой грабежом и обманом. Пролетарию, единственное достояние которого — сила и сноровка собственных рук (для наглядности он вскинул свои жилистые клешни), нечего ждать от государства, преследующего лишь одну цель — любой ценой препятствовать освобождению пролетариата…» И еще: «Может быть, они достигли какого-то прогресса в практической жизни? Ничуть не бывало: в безумном ослеплении размахивают они лохмотьями своих знамен, поощряют эгоистический индивидуализм, соперничество человека с человеком, народа с народом («Бей жидов!» — с жаром отозвался кто-то из слушателей.)… отстаивают всевластие централистского государства… Они переходят от протекционизма к свободному товарообмену и, наоборот, от реакции к либерализму и от либерализма к реакции, мечутся между атеизмом и святошеством… («Свят, свят», — вновь раздался чей-то язвительный отклик, одобренный смешком части подпольной аудитории.) В вечной боязни обратить взгляд в прошлое они все явственнее обнаруживают свою неспособность к сколько-нибудь долговечному делу». Слушайте дальше: «Кто защищает государство, тот благословляет войну. Государство обречено постоянно наращивать свою силу, оно подчинено необходимости превосходить в силе соседей, чтобы не стать игрушкой в их руках… Поэтому для европейских стран война неизбежна. Но еще одна-другая война — и государственная машина, это издыхающее чудовище, получит последний удар, который избавит его от агонии».
— Все это хорошо, — нетерпеливо перебил русского какой-то старый ремесленник. — А сейчас-то какая задача?
— Ты же слышал: бить жидов и дворян! — вразумил его мутноглазый лакей. — И вообще всех, кто больно много об себе понимает. Мы им покажем, кто в этой стране настоящий хозяин.
Русского передернуло от досады, и, как бы ища поддержки, он повернулся к актеру Зрцадло, но тот, не участвуя в споре, по-прежнему подремывал на своем маленьком утесе.
Русский подобрался и вновь начал ораторствовать:
— Какая, спрашиваете, задача? А я хочу спросить вас: что нам остается? Войска на фронте. Здесь только женщины, дети… и мы! Чего же мы ждем?
— Но есть еще телеграф и железные дороги, — спокойно возразил кожевник. — Если мы ударим завтра, послезавтра в Праге застрочат пулеметы. Что тогда? Нет, благодарю покорно.
— Тогда… мы сумеем достойно умереть! Если понадобится. Хотя не думаю, что до этого дойдет. — Он хлопнул ладонью по своей брошюре. — Вот тут говорится: «Какие могут быть колебания, когда речь идет о благе человечества? Свобода не манна небесная, ее надо добиться!»
— Панове! Прошу тишины и внимания! — воздев руку, с пафосом произнес лакей. — Я слыхал старую дипломатическую заповедь, она гласит: «Без аванса нет альянса». Вот я и спрашиваю: есть ли у пана Кропоткина, — он защелкал пальцами, изображая пересчет монет, — это самое? Есть ли у него грошики?
— Он умер, — буркнул русский.
— Умер? — У лакея лицо вытянулось от изумления. — Тогда… тогда чего мы тут шумим?
— Денег у нас будет как грязи! — заорал в ответ русский. — Зря, что ли, пылится в соборе статуя святого Непомука? Это три тысячи фунтов серебра! А на что жемчуг и алмазы капуцинского монастыря? Разве не припрятаны во дворце Заградки древняя корона и прочие сокровища?
— На это хлеба не купишь, — подал голос кожевник Гавлик. — Как получить взамен деньги?
— Смех, да и только! — воскликнул приободрившийся лакей. — А городской ломбард на что? Правильно сказано: «Какие могут быть колебания, когда речь идет о благе человечества?!»
Поднялся настоящий гвалт, голоса «за» и «против» старались перекрыть друг друга, только рабочие сохраняли спокойствие.
Когда буза поутихла, один из них встал и с суровым видом отчеканил:
— Нам нет дела до вашей болтовни. Это — человеческие речи. А мы хотим услышать глас Божий, — он указал на Зрцадло, — его устами с нами будет говорить Бог!.. Наши предки были гуситами, они не спрашивали: «Зачем?» и «Почему?», когда надо было идти на верную смерть. Сдюжим и мы. Ясно одно: больше тянуть лямку нельзя… Взрывчатка припасена. Ее хватит, чтобы поднять на воздух все Градчаны. Мы припрятывали ее, накапливая по фунтику… Пусть он скажет, какие нас ждут дела!
Воцарилась мертвая тишина, все повернули головы в сторону Зрцадло.
Поликсена, в сильнейшем волнении припав к проруби в каменном полу, ждала развития событий.
Она видела, как актер неуверенно встал на ноги, но не произнес ни слова, потом, подавшись в сторону, тронул рукой свою верхнюю губу. Поликсена заметила, что русский судорожно сцепил руки, будто напрягая все силы, чтобы подчинить лунатика своей воле.
Ей вспомнилось слово «авейша». И она сразу же разгадала замысел русского, возможно не совсем ясный для него самого: он пытался сделать актера своим орудием.
И похоже, ему это удалось. Губы Зрцадло уже зашевелились.
«Нет, этому не бывать!» Поликсена не знала, что надо делать, чтобы лунатик стал послушен ее воле. Она лишь повторяла про себя как заклинание одну и ту же фразу: «Этому не бывать!»
Она и не пыталась вникнуть в нигилистические теории русского, но ей был ясен их общий смысл: в головы черни втемяшилось отнять власть у дворянства!
При этой мысли в ней вскипала возмущенная кровь аристократки.
Безошибочным инстинктом Поликсена угадывала, на каких ядовитых дрожжах заквашена эта идея, она выражала алчное устремление холопа стать господином, только в иной форме. Поликсене было невдомек, что создатели этих идей — Кропоткин, Михаил Бакунин и Толстой, которого она причисляла к их компании, — не виноваты в том, что ей грозило, но она глубоко возненавидела сами эти имена.
— Нет, нет, я… я не хочу такого исхода! — неслышно шептала она.
Зрцадло мотало из стороны в сторону во время схватки за власть над ним двух противоборствующих сил, он как бы олицетворял собой неустойчивое положение весовых чаш, но вот в борьбу вступила третья, незримая сила, и лунатик покорился ей. Однако его первые слова прозвучали еще неуверенно.
Поликсена торжествовала — она вновь одержала победу над русским смутьяном, пусть даже не полную. И какое бы откровение ни преподнес сейчас сомнамбул, она знала наверняка, что он уже не будет рупором вражьей силы.
Актер с неожиданной спокойной уверенностью поднялся на каменную глыбу, точно оратор на трибуну.
Все вокруг почтительно смолкли.
— Братья! Вы хотите, чтобы с вами говорил Бог? Но каждый человек услышит в себе глас Божий, если поверит, что его устами вещает Бог.
Только вера возвышает уста человека до уст божественных. Всякая вещь становится Богом, если тому порукой вера!
И если вы где-то услышите глас Божий и подумаете, что это слова из уст человеческих, знайте — это тоже уста Бога, низведенные до человеческого образа. Почему вы не веруете, что вашими устами может говорить Бог? Почему не скажете себе: «Я — Бог, я — Бог, я — Бог»?!
Если вы скажете это с верой в сердце, то вера в сей же час вспоможет вам.
Но вы готовы услышать Бога лишь там, где нет человека, увидеть божественную десницу там, где нет человеческих рук… В каждой руке, которая сковывает вашу волю, вы видите руку человека, в каждых устах, противоречащих вам, — просто губы. Ваша собственная рука для вас — всего лишь конечность, ваши уста — губы, вам невдомек, что это — десница и уста Бога! Как же узрите вы Бога, если не веруете, что он повсюду?
Среди вас многие думают: судьба предначертана Богом — и в то же время мнят себя властелинами своих судеб. Стало быть, вы посягаете на власть над Богом и при этом остаетесь людьми?
Да, вы можете властвовать над судьбой, но только если отождествляете себя с Богом, ибо одному Богу дана власть над судьбой.
Если же вы считаете себя всего лишь людьми, разделенными и неслиянными с Богом, то закоснеете в своей бренной плоти и судьба будет повелевать вами.