А в эти дни — еще вчера — он частенько подбегал к своему телескопу и наблюдал за тем, что творится в городе. И всякий раз видел улицы, кишевшие толпами, казалось, даже мосты ходуном ходили. То и дело слышались исступленно-восторженные вопли, кому-то по-чешски кричали «Слава!» и «Здравия желаем!» Вслед за чем раздавался такой рев, что стекла дрожали.
Под вечер на мосту, что в северо-восточной части Праги, появился огромный транспарант с изображением Яна Жижки; он был освещен множеством факелов, словно мертвенным бесцветным огнем преисподней… За время войны такого еще не случалось.
Он не придал бы этому особого значения, если бы до него не дошли слухи о явлении Яна Жижки, который будто бы восстал из праха и живехонек бродит ночами по улочкам Праги. Экономка клялась и божилась, что это истинная правда.
Умудренный жизненным опытом, Флюгбайль знал: пражские фанатики готовы повторять самый немыслимый вздор до тех пор, пока сами в него не поверят, а город не превратится в растревоженный муравейник, но в том, что Прагу могла всколыхнуть столь сумасшедшая идея, было что-то новенькое.
А стало быть, не на пустом месте возникло предположение, мелькнувшее в дремлющей голове лейб-медика: тишина на трамвайных путях была знаком начавшегося брожения… Более того, на Прагу вновь надвигалась волна массовых беспорядков.
Несколько часов спустя полог блаженной дремоты — как некогда на пиру Валтасара — прорвала чья-то длань, правда, это была всего лишь рука слуги Ладислауса, к тому же она ничего не собиралась писать (даже если бы и умела), зато передала визитную карточку, на коей было написано:
ШТЕФАН БАРБЕЦ
офицыально дозволенный прифатный орган для поддержания общественной безопасности и неусыпного надзора за супружеской жизнью, а также розыск внебрачных детей и нерадивых должников. Споспешествование в уплате по векселям и при продаже домов. Возвратим любую пропавшую собаку с гарантией опознания.
Бесчисленное множество благодарственных писем!
— Вальпургиева ночь, — тяжко вздохнул императорский лейб-медик, не сразу осознав, что уже не спит.
— Зачем он пожаловал?
— Не могу знать, — последовал краткий ответ лакея.
— Как он выглядит?
— По-разному?
— То есть?
— Штефан Барбец каждые пять минут переряжается. Потому как не хочет, чтоб его узнали.
Немного подумав, Флюгбайль сказал:
— Ладно, пусть войдет.
В дверях кто-то торопливо откашлялся, и мимо лакея в комнату на бесшумных резиновых подошвах прошмыгнул косой на оба глаза человек с налепленной на нос бородавкой и жестяными орденами на груди. Согнувшись в глубоком поклоне, он отвел локоть руки, придерживавшей портфель и соломенную шляпу, и обрушил на хозяина поток подобострастного словоблудия, завершив его фразой:
— С чем и спешу нижайше засвидетельствовать свое почтение милостивому господину королевско-императорскому лейб-медику.
— Что вам угодно? — резким тоном спросил Флюгбайль, нервно вскинув руку под одеялом.
Шпик опять было что-то застрекотал, но лейб-медик еще более сурово осадил его:
— Говорите толком, зачем пришли!
— Это, прошу пардона, касательно госпожи графини, сиятельной барышни… Несомненнейше достопочтеннейшей юной особы… Нет, вы не подумайте, ни малейшей тени… Упаси бог!
— Какая еще графиня? — удивился лейб-медик.
— Ну уж его превосходительство знают какая.
Флюгбайль не стал допытываться, чувство такта не позволяло ему выяснять имя.
— Нет, не знаю никакой графини.
— Как будет угодно его превосходительству.
— Да… Гм… Ну, а я-то здесь при чем?
Взмахнув ласточкиным хвостом своего сюртука, сыщик смиренно присел на краешек кресла, повертел в руках шляпу и поднял на хозяина косые, со слезой подобострастия глаза. И тут его вновь прорвало:
— Тысяча извинений, господин императорско-королевский лейб-медик… Но осмелюсь заметить… дело, видите ли, в том, что прелестная молодая дама, нежный, едва распустившийся, как говорится, цветок и вообще… Я и сам, поверьте, глубоко сокрушен тем, что благороднейшая особа, да еще в юных летах, без всякой нужды, извините, бросается на шею такому оборванцу, как Вондрейц, у которого ни гроша за душой… И вообще. Ну да будет об этом. Я знаю, его превосходительство запросто бывают в одном доме… Конечное дело, в доме оно сподручнее… Впрочем, если этот дом не устраивает, могу предложить другой. У каждой комнаты отдельный вход. И все такое…
— Мне нет до этого дела! Ничего не хочу слышать! — вспылил Пингвин, сбавив, однако, тон последних слов, так как ему хотелось знать, что еще вертится на языке у этого прохвоста.
— На нет и суда нет, ваше превосходительство! — разочарованно вздохнул «приватный орган». — Я просто подумал… Экая жалость! Вот и расплачивайся за пару слов про молодую графиню только за то, что я о ней кое-что знаю… Кроме того, я прикинул, — в голосе Барбеца зазвучали уже ехидные нотки, — господину лейб-медику больше не понадобилось бы ходить к Богемской Лизе… Н-да.
Тут Флюгбайль не на шутку сдрейфил и не сразу сообразил, что ответить.
— Неужели вы и впрямь думаете, — вымолвил он наконец, — что я по этой надобности заходил к старой карге?.. Вы в своем уме?
Сыщик вытянул руки, как щитом прикрываясь растопыренными ладонями.
— Разрази меня гром! И в мыслях такого не было, ваше превосходительство! Честное благородное! — Он забыл про свое косоглазие и настороженно засматривал в глаза хозяина. — Мне ли не понять, что ваше превосходительство совсем для других причин ходили… пардон… к Богемской Лизе… Как пить дать… Да и я к вам пришел… со своими причинами… Н-да.
— Что вы имеете в виду? — спросил Пингвин, приподнимаясь на подушках.
— Видите ли, мой хлеб — моя деликатность. Не могу же я так вот прямо сказать, что его превосходительство замешаны в заговоре, к коему прикосновенна Богемская Лиза, хотя…
— Что «хотя»?
— Хотя теперича многие видные господа подозреваются в государственной измене.
Императорский лейб-медик подумал, что ослышался.
— Государственная измена?
— Упаси бог! Покуда только подозрение в оной.
А поскольку Флюгбайль не уловил нюанса, шпик, устремив горестный взор на свои плоские ступни, подыскивал более ясные выражения.
— Да, подозрение. Но ведь и этого вполне довольно. К моему великому прискорбию! Ведь будучи законопослушным гражданином, я обязан верноподданнейше заявить о своих… подозрениях куда следует… Я человек долга… Честное благородное!.. Однако же, если мои подозрения будут развеяны… Сами знаете, в нашем грешном мире рука руку моет. — Он невольно посмотрел на свои грязные ногти.
В груди Пингвина клокотала едва сдерживаемая ярость.
— Если без обиняков, вы хотите на лапу?
— Ваша воля! Исключительно на благоусмотрение вашего превосходительства.
— Так и быть.
По звонку императорского лейб-медика тотчас явился слуга.
— Ладислаус, возьми этого типа за шкирку и спусти с лестницы!
— Слушаюсь.
Громадная ладонь, точно пальмовый веер, затмила свет в глазах мастера сыска, и он покинул дом лейб-медика значительно быстрее, чем хотел бы.
Флюгбайль слышал, как он пересчитал все углы в коридорах, а затем пушечным ядром проскакал по ступеням.
«Боже мой! Ладислаус опять понял меня слишком буквально», — вздохнул Пингвин, сложив руки на груди, и сомкнул веки с намерением продолжить прерванное отдохновение.
Не прошло и четверти часа, как его вырвал из забытья какой-то визг.
Вслед за этим робко скрипнула дверь, и в комнату неслышными шагами вошел барон Эльзенвангер вместе со своим рыжеватым псом Броком. Барон на цыпочках приближался к постели лейб-медика, от чего-то предостерегая его приложенным к губам пальцем.
— Приветствую тебя, Константин! Чему обязан в такую рань?.. — радостно воскликнул хозяин, но тут же осекся, увидев на лице своего друга бессмысленную, идиотическую улыбку. «Бедняга, — содрогнувшись, подумал он, — утратил остатки своего и без того невеликого ума».
— Ш-ш-ш! — с таинственным видом прошипел барон. — Только молчок! Молчок! — Он пугливо осмотрелся, вытащил из кармана пожелтевший конверт и бросил его на постель. — Возьми это, Флюгбайль, только молчок, молчок!
Старый охотничий пес поджал хвост и не сводил полуслепых, замутненных катарактой глаз со своего сумасшедшего хозяина, потом приоткрыл пасть, словно собираясь завыть, но не издал ни звука. Все это выглядело ужасно.
— Чего ты хочешь? Про что молчок? — плохо скрывая жалость, спросил лейб-медик.
Эльзенвангер предостерегающе поднял палец:
— Прошу тебя, Тадеуш… не упорствуй. Ты знаешь… ты знаешь… — Шепот приближался к Флюгбайлю, пока у того не запылало ухо. — За мной следит полиция, Тадеуш… И прислуга знает об этом. Все разбежались. И Божена тоже.
— Что? Твои слуги разбежались? Почему? Когда?
— Нынче утром. Тсс… Только молчок, молчок! Вчера у меня был один незваный гость… с черными зубами… в черных перчатках… косой на оба глаза… Это один из этих… полицейских ищеек.
— Как его имя?
— Назвался Барбецом.
— Чего он от тебя хотел?
— Сказал, что Поликсена пропала. Молчок! Я-то знаю, почему она сбежала. Ей все известно! Только молчок! Он потребовал денег, иначе, мол, все расскажет.
— Надеюсь, ты не дал ему ни гроша.
Барон вновь испуганно завертел головой.
— Я велел Венцелю спустить его с лестницы.
«Как ни странно, сумасшедшие поступают порой весьма разумно», — подумал Пингвин.
— А теперь и Венцель дал деру. Видать, Барбец ему все сказал.
— Опомнись, Константин. Сам посуди, что он мог ему сказать?
Эльзенвангер ткнул пальцем в пожелтевший конверт.
Флюгбайль взял его в руки. Конверт был вскрыт и на первый взгляд пуст.
— Что мне с ним делать, Константин?
— Йезус Мария и святой Йозеф! Умоляю тебя, только не проболтайся! — запричитал Эльзенвангер.
Лейб-медик растерянно смотрел на искаженное страхом лицо, которое снова надвигалось на него, норовя прижаться к самому уху.