Его глаза метали молнии в сторону кровати и ночного столика, на котором лежали карманные часы. К ним надо было во что бы то ни стало пробиться, чтобы определиться во времени. Внезапно пробудившаяся тяга к порядку заставила лейб-медика поднатужиться, дабы взять приступом торос из накрахмаленных манишек. Однако осуществить этот замысел не хватило куража. Шутка ли? Даже «Харрас, отважный прыгун»{13} спасовал бы перед подобным препятствием.
Искомые брюки, размышлял лейб-медик, могут скрываться только в двух чемоданах — либо в желтой длиннотелой каналье из Лейпцига, фирмы «Мэдлер и К0», либо в гранитной глыбе, обтянутой серым полотном, которая вытесана в форме идеального куба, точно краеугольный камень в храме Царя Соломона.
После долгих колебаний он выбрал «краеугольный камень», но вскоре понял свою ошибку, так как его содержимое не отвечало требованию текущего момента. И хотя вещи, хранимые там, по своему назначению приближались, подобно теням, опережающим предметы, к благородной цели — обслуживать нижнюю половину человеческого тела, брюк среди них, увы, не оказалось.
Все это могло бы пригодиться, но так несвоевременно предлагало свои услуги. Например, свернутая в рулон каучуковая ванна, стопка туалетной бумаги, грелка и загадочный, покрытый бронзовым лаком сосуд с носиком, переходившим в длинный резиновый шланг, который на манер лаокооновых змей опутал красными кольцами случайно затесавшуюся в багаж настольную статуэтку полководца графа Радецкого.
И вот долгожданный вздох облегчил измученную грудь Тадеуша Флюгбайля, но причиной тому была не радость изобличения коварного красного шланга, а отрадная уверенность — уж теперь-то он не совершит ошибки, теперь-то он знает: от пропавших штанов его отделяет лишь тонкая оболочка изготовленного в Саксонии чемодана. От желания до исполнения в прямом смысле рукой подать.
И вытянув эту налитую грозной силой руку, лейб-медик, раздвигая горы атласных жилетов и сигаретных коробок, начал наступление на такого смирного с виду уроженца союзного государства.
Но подлый белесый супостат с берегов Плейсе крепко стиснул челюсти и дерзко сверкнул металлическими застежками. Чувствуя свое преимущество в весе, он изготовился к отражению атаки Пингвина.
Она началась с чуткого ощупывания, почти нежного прикосновения к кнопкам и выступам, затем последовали нервные попытки зацепить латунную губу и даже пинки по переднему краю укреплений и, наконец (возможно, как средство психологического давления), — громкие апелляции к князю тьмы. Но все было напрасно.
Гнусное детище фирмы «Мэдлер и К0» не знало чувства сострадания. Ни один кожаный нерв не дрогнул в нем, когда в пылу сражения лейб-медик наступил на шлейф своей долгополой ночной рубашки и раненая холстина издала душераздирающий крик.
Пингвин с корнем вырвал левое вражье ухо и, багровея от ярости, бросил его в ехидную физиономию зеркального шкафа. Никакого толку, саксонец и не думал разжимать зубы!
Он отбивал атаку за атакой.
Гений обороны!
Он выдержал штурм, в сравнении с коим осада Антверпена — детская игра{14}.
Неприступный саксонец знал: есть лишь одно орудие, которое могло бы пробить твердыню его бастионов, это — маленький стальной ключик, и найти его мудренее, чем монетку в щели между половицами, ибо висит он в полном забвении на голубом шнурочке за пазухой у самого господина лейб-медика.
Безутешный и бесштанный, он стоял, заламывая руки, на своем крошечном плацдарме и бросал отчаянные взгляды то на ночной столик, где посверкивал спасительный колокольчик, то на торчавшую из порванного подола тощую голень, на которой вздыбилась седая щетина.
Сил больше нет! Будь у него сейчас ружье, а вокруг — пшеничная нива, он утопил бы свое оружие в море колосьев.
— Если бы я был женат! — сокрушался Пингвин, роняя стариковскую слезу. — Все повернулось бы иначе. Не пришлось бы мне, грешному, доживать свой век в одиночестве, сиротой преклонного возраста. Разве дождешься любви от этих вещей? Оно и понятно, ни одна из них не подарена мне любящей рукой… Все покупал я сам. Был вынужден сам себя одаривать. Даже этими шлепанцами.
Он грустно взглянул на тигровые туфли с узором в виде голубых незабудок.
— Я нарочно заказал такую безвкусицу, внушив себе, что это подарок. Мне казалось, они внесут в мой дом толику душевного тепла. Боже, как я ошибался!
И он вспомнил зимнюю ночь, когда хотелось выть от одиночества, вспомнил, как, расчувствовавшись, решил преподнести к Рождеству подарок самому себе.
— И почему я хотя бы не завел собаку, которая любила бы меня, как Брок — Эльзенвангера?
Флюгбайль отдавал себе отчет, что впадает в детство.
И не мог воспротивиться этому, уже не хватало сил совладать с собой.
Не помогла даже, казалось бы, проверенная уловка, когда он величал себя словами: «Ваше превосходительство».
— Да, прав был Зрцадло тогда, в «Зеленой лягушке»: я — Пингвин! Я не могу летать и никогда не мог.
Глава восьмаяПутешествие в Писек
Стук в дверь, еще и еще раз, то громкий и нетерпеливый, то тихий, просительный. Но господин императорский лейб-медик все не решался сказать: «Войдите».
Он не хотел обманываться в своей надежде, что до него пытается достучаться экономка с долгожданными брюками.
Не слишком ли много разочарований?
Он совсем скис от жалости к самому себе, коей страдают старики и дети.
Наконец он все-таки буркнул: «Войдите!»
Так и есть, прощай, надежда!
Ни брюк, ни экономки. Приоткрыв дверь, в комнату робко заглянула… Богемская Лиза.
«Сколько можно испытывать мое терпение!» — то был крик души, который, однако, не вырвался наружу. Флюгбайль был не в силах даже приосаниться и принять вид «его превосходительства», не говоря уж о том, чтобы выбранить кого-то.
На языке вертелась лишь мольба: «Прошу тебя, Лизинка, сходи принеси мне брюки!»
По его лицу старуха поняла, что с лейб-медиком творится что-то неладное, и это придало ей смелости.
— Прости, Тадеуш… Клянусь, меня никто здесь не видел. Я бы никогда не пришла к тебе, в Град, если бы не крайняя необходимость. Пожалуйста, выслушай меня, Тадеуш… Всего одна минута. Речь идет о спасении жизни… Никто сюда не войдет. Войти некому… Я два часа простояла внизу и убедилась, что в замке никого нет. А если вдруг кто и появится, я лучше в окно выброшусь, чем осрамлю тебя… своим присутствием.
Все это было произнесено лихорадочной скороговоркой, с нарастающим волнением.
Какое-то время Пингвин терзался сомнениями. В нем боролись чувство сострадания и привычный, въевшийся страх за доброе имя Флюгбайлей, которое уже более века пользовалось безупречной репутацией.
И вдруг его всколыхнула какая-то безоглядная гордость, чего он и сам от себя не ожидал.
«Куда ни глянь — убогие недоумки, прожигатели жизни, неверные слуги, обдиралы, вымогатели и мужеубийцы, а я еще кочевряжусь перед этой отверженной, брошенной в грязь и нищету женщиной, которая хранит и покрывает поцелуями мой портрет?!»
Он с улыбкой протянул руку Богемской Лизе.
— Что же ты стоишь, Лизинка! Присядь, располагайся поудобнее. И пожалуйста, успокойся, не надо плакат Я ведь, ей-богу, рад тебе! От всего сердца!.. И вообще — отныне все будет иначе, я не допущу, чтобы ты прозябала в нищете и умерла с голоду. А до молвы мне нет никакого дела!
— Флюгбайль! Тадеуш, Та-деуш!.. — вскричала старуха, зажимая руками уши. — Что ты говоришь, Тадеуш! Опомнись! Не поддавайся безумию!.. Оно и так уже помрачило весь город… Средь бела дня. Безумие охватило всех, только не меня! Не теряй голову, Тадеуш! Сохрани ясный ум!.. И не говори со мной так! Мне тоже нельзя терять рассудок! Пойми, речь идет о жизни и смерти!.. Тебе надо бежать! Немедля! Прямо сейчас!
Она замерла, прислушиваясь к звукам, доносившимся от окна.
— Ты слышишь? Они идут… Спрячься куда-нибудь! Не мешкай! Слышишь, как барабанят… Вот… Опять… Ян Жижка! Ян Жижка из Троцнова!.. Зрцадло! Дьявол! Он заколол себя!.. А они содрали с него кожу! У меня на глазах! В моем доме! И натянули ее на барабан! Он сам так хотел… Кожевник Гавлик знает свое дело. Теперь он шагает впереди всех и бьет в барабан. Разверзлась адская бездна! Канавы полны крови… Борживой стал королем! Оттокар Борживой! — Старуха неподвижно уставилась в стену, будто пронизывая ее взглядом. — Они убьют тебя, Тадеуш! Дворяне уже бежали!.. Нынче ночью. А про тебя все забыли? Я спасу тебя, Тадеуш! Они убивают всех дворян без разбору. Я видела, как один душегуб склонился над водосточным желобом, чтобы напиться крови… Слышишь! Они идут! Солдаты! Солда…
Тут ее будто подкосило. Флюгбайль успел подхватить бесчувственное тело и уложить на ворох одежды… У него волосы встали дыбом.
Однако старуха быстро пришла в себя и вновь принялась заклинать Флюгбайля:
— Слышишь, барабан с человеческой кожей. Прячься, Тадеуш! Тебе нельзя умирать.
Флюгбайль приложил палец к ее губам.
— Ни слова больше, Лизинка! Слышишь! Иди за мной. Ты знаешь, я врач, мне и карты в руки. Я принесу тебе вина и чего-нибудь поесть. — Он окинул взглядом комнату. — Господи, только бы брюки нашлись! Сейчас все пройдет, Лизинка. Тебя лихорадит от голода.
Старуха отступила на шаг и, сжав кулаки, заставила себя говорить как можно спокойнее:
— Нет, Тадеуш. Ты ошибаешься: я в своем уме, и слова мои вовсе не бред. Все, что я сказала, сущая правда. Все до единого слова… Они пока внизу Вальдштейнской площади, горожане выбрасывают из окон мебель, чтобы преградить им путь… А слуги, не предавшие своих господ, смелые парни, строят баррикады. Ими командует мулла Осман, слуга князя Рогана… Но Градчаны в любой момент могут взлететь на воздух. Злодеи все заминировали. Я знаю это от рабочих.
По старой лекарской привычке Флюгбайль потрогал рукой лоб старухи.