«На ней никак новый платок. Бог мой, даже голову вымыла», — мельком отметил он.
Богемская Лиза догадалась, что он по-прежнему считает ее больной, и на миг задумалась, соображая, как еще можно убедить его в правдивости своих слов.
— Ну почему ты не хочешь хотя бы минуту спокойно выслушать меня, Тадеуш? Я пришла предупредить. Тебе надо немедленно уходить отсюда! Скрыться любым способом. Через час-другой они будут здесь, на Градчанах, и войдут в Град. Первым делом они разграбят сокровищницу казны и собор… Ты хоть понимаешь, что тебя ждет?
— Ну полно, Лизинка, — возразил лейб-медик, хотя и у него затряслись поджилки, — через час, если не раньше, здесь будут войска. Что ты себе вообразила? Статочное ли дело, такие кошмары, в наше-то время? Я допускаю, может случиться беда, там, внизу… в Праге. Но тут… На что же казармы?
— Казармы пусты! Я не хуже тебя знаю, что сюда бросят войска. Но солдаты появятся не раньше, чем завтра или послезавтра, а то и на следующей неделе, а тогда будет уже поздно… Поверь мне, Тадеуш, под Градчанами залежи динамита! Как только застрочат пулеметы, все взлетит на воздух.
— Ладно. Не будем спорить. Но как же мне быть? Ты же видишь, на мне нет брюк! — с хрипом отчаяния воскликнул лейб-медик.
— Так надень что-нибудь!
— Да где же взять ключ? — взвыл Пингвин, испепеляя взглядом саксонский чемодан. — А экономка… эта мерзавка бросила меня в беде и сбежала»!..
— А что за ключ у тебя на шее? Может, ты его ищешь?
— Ключ? На шее? — Императорский лейб-медик сунул руку за пазуху и тут же издал громоподобный вопль радости. Поразив старуху неожиданной прытью, достойной гигантского кенгуру, он перемахнул через груду жилетов.
И уже через несколько минут, сияя от счастья, как ребенок, дождавшийся рождественского подарка, Пингвин сидел на вершине ледника из накрахмаленных рубашек совершенно преображенный — в сюртуке, брюках, чулках и сапогах. Напротив него, занимая другую возвышенность, устроилась Богемская Лиза, а между ними по узкой долине бежал в сторону печки извилистый ручеек разноцветных галстуков.
Старуху вновь охватила тревога.
— Там кто-то есть. Снаружи. Ты слышишь, Тадеуш?
— Не иначе как Ладислаус, — равнодушно ответил Пингвин. В новообретенных брюках ему уже были неведомы колебания и страх.
— Тогда мне пора, Тадеуш. Не хватало еще, чтобы он увидел меня здесь! Ради бога, не мешкай! Смерть стоит у дверей!.. Еще я хотела… тебе. — Она вытащила из кармана какой-то сверток, но тут же сунула его обратно. — Нет… не могу!..
У нее слезы брызнули из глаз. Она было бросилась к окну.
Флюгбайль мягко удержал ее и усадил на ворох тряпья.
— Нет, Лизинка. Так просто я тебя не отпущу. Умоляю, не дергайся! Теперь мой черед говорить.
— Но Ладислаус может войти в любую минуту… А тебе надо немедленно бежать отсюда… Иного не дано! Динамит…
— Успокойся, Лизинка! Прежде всего выбрось из головы Ладислауса. Какая тебе печаль, войдет этот дурень или нет? А во-вторых, забудь ты про динамит! Ишь чего вообразила! Все это глупая пражская брехня. Меня этим не запугаешь… Главное, ты пришла спасти меня. Разве не так? Ты же сама сказала: все про меня забыли и некому позаботиться обо мне. Неужели ты думаешь, я такой подлец, что могу стыдиться тебя?.. Ведь ты единственная душа на свете, которая вспомнила обо мне в трудную минуту… Давай поразмыслим трезво, что делать дальше. Я вот подумал, — опьяненный счастьем победы в битве за брюки, лейб-медик впал в эйфорическую словоохотливость и даже не заметил, как посерело лицо у Богемской Лизы, как, дрожа всем телом, она начала хватать ртом воздух, — я вояжирую в Карлсбад, а тебе было бы не вредно пожить где-нибудь в деревне. Я отвезу тебя… И, разумеется, обеспечу деньгами. Ты ни в чем не будешь нуждаться, Лизинка! До конца… А потом мы осядем в Лейтомышле… Нет, не там. Это ведь за Влтавой! — Он сообразил, что при подобной затее не миновать моста, а стало быть, мятежной Праги. — А не отправиться ли нам, — он мобилизовал все свои географические познания, — ну, скажем, в Писек. Я слышал, там тишь да благодать. Да, да. Конечно, в Писек. Лучше не придумаешь. Я имел в виду, — поспешно пояснил он, испугавшись, что его слова могут быть истолкованы как намек на медовый месяц, — я имел в виду, я хотел сказать, нас ведь там никто не знает… Ты будешь вести хозяйство, приглядывать за моими брюками и все такое прочее… Не подумай, что я какой-нибудь привереда… По утрам кофеек с парой сдобных булочек… На второй завтрак — гуляш с соленой соломкой, ну, а к обеду, ближе к осени, — сливовые кнедли… Господи! Лизинка, что с тобой? Силы небесные!
Старуха с клокочущим хрипом бросилась в стремнину галстучного потока, обтекавшего сапоги лейб-медика, норовя осыпать их поцелуями. Пингвин безуспешно пытался поставить ее на ноги.
— Полно, Лизинка. Не чуди. Подумай лучше… — Волнение помешало ему закончить фразу.
— Позволь мне… лежать у твоих ног, Тадеуш. — Старуха уже рыдала. — И прошу… не смотри на меня… не оскверняй своих глаз.
— Лиз… — начал было Флюгбайль, но поперхнулся и едва не зашелся кашлем.
Ему пришло на ум одно библейское изречение, но он стеснялся произнести его, чтобы не впасть в патетику.
К тому же он не мог поручиться за точность. Но слова как-то сами собой слетели с его губ:
— И не будет им славы…{15}
Мало-помалу Богемская Лиза стала успокаиваться и наконец обрела самообладание.
И, поднявшись на ноги, она была уже само спокойствие. Флюгбайлю показалось даже, что он стал свидетелем странной метаморфозы. К добру ли это? Как умудренный опытом долгой жизни человек, он втайне опасался, что за бурным излиянием чувств последует откат в другую крайность — пошлое трезвое бесчувствие. Но, к его изумлению, ничего подобного не произошло.
Она стояла, положив руки ему на плечи, ничем не напоминая страховидную старую Лизу, но и воскрешения той юной особы, какой он знал ее когда-то, тоже не произошло.
Она ни единым словом не поблагодарила его за добрые слова и великодушные предложения, будто и вовсе забыла о разыгравшейся здесь сцене.
Раздался стук в дверь, на пороге появился Ладислаус. Оправившись от крайнего изумления, лакей робко ретировался. Она даже не обернулась в его сторону.
— Тадеуш! Мой милый добрый старина Тадеуш! Теперь я знаю, я вспомнила, что сдернуло меня с места и заставило прийти сюда. Само собой, я хотела предостеречь тебя и молить о бегстве из города. Время уже упущено… Но не только это привело меня к тебе. Послушай, как все было. Недавно ввечеру я хотела поцеловать твой портрет — ты видел его на комоде, — но он выпал у меня из рук… и разлетелся вместе с осколками стекла. У меня в голове помутилось от горя. Я не знала, как жить дальше… Не надо смеяться, ты ведь знаешь, это — единственное, что у меня осталось от тебя. В отчаянии я бросилась за помощью к Зрцадло, в его комнату. Он был еще жив тогда. — Она вздрогнула при мысли об ужасном конце актера.
— За помощью? А как он мог помочь тебе? — спросил лейб-медик.
— Так просто не объяснить, Тадеуш. Пришлось бы рассказывать длинную-длинную историю… Наверно, надо сказать «как-нибудь в другой раз». Я бы так и сделала, если бы не была уверена, что мы больше не увидимся… по крайней мере… — Тут лицо ее посветлело, глаза вспыхнули ярким блеском, словно к ней вернулось очарование юности. — Нет, язык не поворачивается… Ты еще подумаешь: в молодости шлюхи, в старости ханжи.
— Разве Зрцадло был твоим… твоим другом? Пойми меня правильно, Лизинка, я имею в виду…
Богемская Лиза улыбнулась.
— Я правильно поняла тебя, Тадеуш. Отныне ты для меня открытая книга!.. Был ли он другом? Он был больше чем другом… Иногда мне казалось, сам черт сжалился надо мной, горемычной, и вселился в тело какого-то умершего актера, чтобы немного утешить меня… Да, Зрцадло был больше чем другом, он стал для меня волшебным зеркалом, в котором я могла видеть тебя, стоило мне только захотеть. Совсем как в прежние времена. Я даже голос твой слышала… Как ему это удавалось? Бог его знает. Чуда умом не понять.
«Как же сильно надо любить меня, чтоб грезить мною», — беззвучно прошептал Флюгбайль.
— Кем он был на самом деле, я так и не узнала. Однажды я увидела: какой-то бродяга сидит под моими окнами на краю Оленьего рва. Вот и все, что я о нем знаю… Ну, не буду отвлекаться. Стало быть, я в отчаянии бросилась к нему. В комнате было темно, а он стоял у стены, будто поджидал меня. Во всяком случае, мне так показалось, ведь я даже фигуру еле разглядела. Я окликнула его. А он не обратился в тебя, как прежде… Говорю как на духу, клянусь тебе, Тадеуш, вместо него стоял кто-то другой, кого я раньше не видела… Вроде как и не человек даже. Какой-то голый истукан, только на бедрах вроде фартука, узкий в плечах, на голове что-то высокое, черное, но в темноте так и искрится.
«Что за притча! — подумал Флюгбайль, потирая лоб. — Мне же нынче ночью приснилась эта фигура».
— Он говорил с тобой? Сказал что-нибудь?
— Да, но я только сейчас поняла его слова. Он сказал: «Радуйся, что портрет разбит! Разве ты не желала этого? Я лишь исполнил твое желание. Чего же ты плачешь?.. То был обманный образ. Не печалься о нем…» И еще он поминал какой-то образ в груди, который нельзя разбить, говорил про страну вечной юности, но я толком не поняла: слишком велико было отчаяние. Я лишь кричала: «Верни мне этот портрет!»
— И потому тебя…
— Да, потому меня так и потянуло сюда. Не смотри на меня, Тадеуш. Мне будет больно увидеть и тень сомнения в твоих глазах! Я понимаю, какая это несуразица, когда старая баба, отребье, голь перекатная, клянется тебе в любви… Но я всегда любила тебя, Тадеуш… Тебя, а потом — твой портрет. Да только он не отвечал мне любовью. Я не слышала его сердца. Он всегда был нем и мертв… Мне так хотелось верить, что я хоть что-то значила для тебя, Тадеуш, но ничего не получалось. Я чувствовала, что обманываю себя этими сказками…