И в этом был свой резон, поскольку на Пингвине оборвался род Флюгбайлей, и при отсутствии потомков и продолжателей подвести черту пришлось ему самому.
Затем он нетерпеливо натянул белые лайковые перчатки.
И тут он заметил на полу маленький, перевязанный бечевкой сверток.
«Должно быть, Лиза выронила, — подумал Пингвин, — собиралась отдать мне в руки, да, видно, не решилась».
Раскрыв сверток, он увидел носовой платок с вышитыми инициалами «Л. К.» — тот самый, который так отчетливо припомнился ему в «Зеленой лягушке».
Усилием воли он подавил вздымавшее грудь волнение («слезы несовместимы с мундиром») и, однако, почтил платок нежным поцелуем.
Сунув руку с платком в нагрудный карман, он вдруг обнаружил, что забыл запастись своим собственным.
«Милая Лизинка, если бы не твоя чуткость, я бы так и уехал без носового платка!» — растроганно прошептал он.
Его ничуть не удивило, что именно в тот момент, когда он закончил все приготовления, за дверью звякнули ключи и он был освобожден из заточения.
Он знал по опыту: стоит только надеть парадный мундир, как сметаются любые преграды.
С высоко поднятой головой и негнущейся шеей он прошествовал мимо озадаченного Ладислауса и спустился вниз, чеканя шаг по ступеням лестницы.
И как знак незыблемого порядка вещей его ожидали дрожки у внутренних ворот замка.
— Я знаю, — холодно бросил он, когда слуга, захлебываясь от возбуждения, доложил ему о том, что «теперича никакой опасности нет, самое время ехать, все они покуда там, в соборе, коронуют, шельмы, Оттокара III Борживоя, объявили его властелином мира».
Кучер в благоговейном восторге сорвал с головы шляпу, когда в полутемном дворе разглядел высокую стройную фигуру и такое сановитое лицо своего господина, после чего начал суетиться вокруг экипажа.
— Верх не поднимать! — приказал императорский лейб-медик. — Поезжай в Новый Свет.
Лакей и кучер обмерли от страха.
Но ни тот ни другой не осмелились перечить.
— Солдаты идут! Святой Вацлав, помоги нам! — раздался заполошный крик в узком переулке над Оленьим рвом, когда дрожки, влекомые похожей на привидение соловой клячей, обратили в бегство толпу стариков и детей.
Карличек, тряхнув шорами, остановился у дома № 7.
При свете коптящего фонаря лейб-медик увидел сгрудившихся возле лачуги женщин, которые пытались открыть дверь.
Некоторые из них обступили какой-то темный бугорок; стоявшие сзади вытягивали шеи, чтобы получше разглядеть его.
Когда лейб-медик, выйдя из экипажа, направился к толпе, люди испуганно расступились…
Бездыханное тело Богемской Лизы лежало на носилках, сооруженных из четырех жердей. Ее голову от темени до основания черепа рассекала глубокая рана. Флюгбайль пошатнулся, едва устояв на ногах, и схватился за сердце.
Он слышал, как рядом кто-то вполголоса сказал:
— Она, говорят, преградила им путь у южных ворот, вот ее и убили.
Лейб-медик встал на колени и, приподняв голову покойной, приник долгим взглядом к ее потухшим глазам.
Потом поцеловал холодный лоб, осторожно опустил голову убитой на носилки, поднялся и шагнул к дрожкам.
По толпе пробежала судорога ужаса, женщины молча крестились.
— Куда едем? — едва шевеля губами, робко спросил кучер.
— Прямо! — приказал лейб-медик. — Прямо! Куда глаза глядят!
Переваливаясь с боку на бок, дрожки тащились по затянутым мглой вязким и топким лугам, по свежевспаханным весенним нивам.
Кучер боялся ехать проселочными дорогами, где в любую минуту их могла подстерегать смерть: слишком заметен был расшитый золотом мундир в открытом экипаже.
Карличек то и дело спотыкался, каким-то чудом не ломая ноги. Его приходилось беспрестанно понукать.
И вдруг охромела и накренилась уже сама повозка.
— Ваша милость! Никак ось того!.. — спрыгнув с козел, закричал кучер.
Не сказав ни слова в ответ, императорский лейб-медик вылез из дрожек и побрел на своих длинных ногах куда-то в затопленную мраком даль.
— Ваше превосходительство! Постойте! Дело поправимое! Ваше превосходительство-о-о-о!
Флюгбайль не слышал. Он шел напрямик, никуда не сворачивая.
Какой-то бугор. Поросшая травой насыпь. Он вскарабкался вверх по склону.
Низко висящие провода, в них тонко и тревожно гудит слабый, едва ощутимый ветерок.
Рельсы убегали в бесконечность, терялись за горизонтом, где еще не померк последний отблеск заката.
Императорский лейб-медик ступал по шпалам, обретая наконец безупречно прямой путь.
Ему казалось, что он взбирается по принявшей горизонтальное положение лестнице без начала и конца.
Его взгляд был устремлен на черневшую впереди точку, в которой сходились рельсы.
— Там, где они пересекаются, царствует вечность, — бормотал он. — В этой точке совершается превращение! Там, там должен быть Писек.
Земля задрожала. Лейб-медик явственно почувствовал, как заходили ходуном шпалы у него под ногами.
Послышались шум и свист, словно воздух рассекали огромные невидимые крылья.
— Это же мои крылья, — прошептал Пингвин, — теперь я могу взлететь!
И вдруг черная точка стала стремительно расти, это была уже катившаяся по рельсам глыба. Навстречу лейб-медику несся поезд с потушенными передними огнями. Лишь по бокам к нему лепились какие-то коралловые гроздья — красные турецкие фески боснийских солдат, торчавшие из открытых окон.
— Вот он, тот самый чернокожий, что исполняет желания! Узнаю его! Он идет ко мне! — воскликнул Флюгбайль, распахнув объятия навстречу локомотиву. — Благодарю тебя, Господи, за то, что ты послал его мне!
В следующую минуту железный зверь опрокинул и растерзал его.
Глава девятаяБарабан Люцифера
Поликсена стояла в ризнице соборного придела Всех Святых. Погрузившись в воспоминания, она была совершенно безучастна к стараниям Божены и другой, незнакомой служанки, которые при свете толстых восковых свечей облачали ее в украденное из сокровищницы одеяние. На ее белое весеннее платье накинули какую-то пропахшую гнилью ветошь, отягощенную потускневшим жемчугом, золотом и драгоценными камнями.
Она даже не замечала мелькавших в полумраке рук, которые словно норовили зашить ее в мешок и прихватывали складки булавками.
Последние дни казались ей странным сном.
Они вновь проплывали перед ней чередой видений, решивших еще раз напомнить о себе, прежде чем кануть в небытие. Это были какие-то бесчувственные тени, наподобие вырезанных из серой бумаги силуэтов, которые нельзя связать ни с одной реальной эпохой; они медленно разворачивались, сменяя друг друга в тусклом, мертвенном мареве.
В разрывах этих видений всякий раз проступала темно-коричневая резьба старых, изъеденных червями шкафов ризницы, как будто нынешний день силился напомнить о себе, робким шепотом подтверждая факт своего существования.
Ее воспоминания не простирались дальше того часа, когда она убежала из Далиборки и блуждала по улицам. На полпути к дому Поликсена повернула и вновь направилась к домику смотрителя, всю ночь она провела у постели измученного сердечными спазмами Оттокара. Он лежал без сознания. Той ночью Поликсена поклялась себе никогда не покидать любимого. А все, что было прежде — впечатления детства, монастырское бытие в кругу стариков и старух, среди запыленных книг и постылых пепельно-серых вещей, — все отступило, безвозвратно исчезло, точно было пережито не ею, а бесчувственным портретом.
Сквозь эту черную завесу теперь прорывались лишь слова и картины самых последних дней, составляя единый ряд.
Она слышит речь актера, он вещает так же, как тогда в Далиборке, только еще более повелительно и обращаясь к более узкому кругу: предводителям «таборитов», к Поликсене и Оттокару. Это происходит в грязной лачуге старухи по прозванию Богемская Лиза. Скудный свет коптящей лампы… Затаив дыхание, мужчины слушают пророчества одержимого, они думают, перед ними опять, как в Далиборке, не кто иной, как Ян Жижка, вождь гуситов.
И Оттокар тоже так думает.
Лишь она одна знает, что все это не более чем ее собственные представления, навеянные старинными полузабытыми легендами. Родившись и обретя форму в ее мозгу, они передались актеру и приняли вид еще более кошмарной реальности.
Поликсена понимала: помимо собственной воли она становится источником магической авейши, но не может управлять этой силой, которая действует самостоятельно и, видимо, подчиняется чьим-то, но не ее приказам. Да, она рождается в ее груди, исходит из нее, но поводья держит чужая рука. Возможно, это невидимая рука ее неотступного призрака — Поликсены Ламбуа.
Но и на сей счет у нее нет уверенности, временами она склоняется к мысли, что магическую силу авейши вызвал тот голос во дворе под липами, молящий утолить тоску Оттокара… Ее собственные желания умерли. «Оттокар должен быть коронован, в своей любви он стремится к этому ради меня. Коронован, пусть даже на час. А мое собственное счастье?.. Мне до него и дела нет…» Это было единственным желанием, какое еще теплилось в ней, но и его, скорее, нашептывал образ прапрабабки из глубины ее существа, где скрывался неистребимый росток от корня кровососущего племени, древнего рода душегубов и поджигателей, который продлился в ней и сделал ее орудием вторжения в жизнь новых поколений, истинной наследницей кровожадной страсти. В жестах и словах актера совершается чудо, она видит, как легенда о главаре гуситов становится явью, сквозь века пробившей дорогу в сегодняшний день. У нее мурашки пробегают по коже.
Она предвидит конец: призрак Яна Жижки ведет безумных на верную смерть.
Предчувствия были уже не только воображаемыми картинами — невидимая энергия авейши облекала их в плоть. Воздушные замки Оттокара должны утвердиться на земле. Голосом Жижки Зрцадло отдает приказы, он повелевает короновать Оттокара, а кожевнику Станиславу Гавлику во исполнение пророчества показать свое мастерство. Огласив последнюю волю, Зрцадло… вонзает себе в сердце нож.