И поначалу все складывалось прекрасно! В ноябре 1558 года верный друг мой Дадли, ставший к тому времени графом Лейстером, сообщил, что леди Елизавета повелела мне составить гороскоп, дабы узнать наиболее благоприятный день для ее торжественной коронации в Вестминстерском аббатстве. Имея все основания видеть в таком поручении добрый знак и свидетельство благожелательного расположения государыни, я с жаром взялся за дело, призвав звезды и светила небесные удостоверить грядущий расцвет славы моей повелительницы, а также свою судьбу — предсказанное высокое назначение разделить с Елизаветой престол.
В том гороскопе положение светил и впрямь оказалось чудесным, ибо сулило Англии по восшествии Елизаветы на престол небывалые процветание и богатство. Мне же он принес, помимо щедрого денежного вознаграждения, похвалы, согревшие мое сердце, и косвенное обещание не королевской, но иной, большей благодарности от моей повелительницы. Деньги вызвали у меня лишь досаду, я убрал их с глаз долой, а вот весьма неопределенные посулы, намеки на ожидающую меня милость, которые со слов Елизаветы снова и снова передавал друг Лейстер, я счел надежным залогом того, что все мои мечты в скором времени сбудутся.
Ничто, ничто не сбылось!
Королева Елизавета затеяла со мной игру, и конца ей, похоже, не предвидится… Никакими словами не передать, скольких мук и душевных волнений, поколебавших даже веру мою в помощь Всевышнего, стоили ее забавы, какой урон понесли мои упорство, воля, энергия как физической, так и духовной природы… Втуне затрачены силы, коих достало бы заново построить и разрушить целый мир…
Лестный атрибут — «девственная», который все кому не лень старались ввернуть в свои льстивые речи, вскорости стал модным словцом, неизменно присовокуплявшимся к официальному королевскому титулу, и, как видно, был королеве так приятен, что самим звуком своим кружил голову — Елизавета положила себе за правило строгость манер, титулу соответствующих. Ее непокорность, своенравие и прирожденное свободолюбие противоречили сему роковым образом. Притом и молодость, юная сила, игравшая в крови, брала свое, зов пола требовал удовлетворения, нередко весьма диковинного и извращенного.
И когда я получил приглашение в Виндзорский замок (то было незадолго до нашей первой, жестокой размолвки), где мне предстояло встретиться с Елизаветой без свидетелей, ни малейших сомнений относительно ее желаний быть не могло. Вспыхнув от негодования, я ответил отказом, так как отнюдь не хотел провести ночь со снедаемой похотью девственницей, а мечтал о дне достойного соединения с королевой узами брака.
Думается, вполне верными были сплетни — дескать, друг мой Дадли, не имевший столь высоких притязаний, радостно принял то, в чем я отказал и себе, и предмету моего терпеливого, исполненного надежд поклонения. Был ли я прав? Бог весть…
Много позднее, по наущению, чтобы не сказать приказу Бартлета Грина, того, кто не ведает ни рождения, ни смерти, но является и исчезает, я совершил то, что в конце концов навлекло на меня проклятие, подобное грозовой молнии, которая долгое время лишь грозно полыхала в вышине, однако раньше или позже должна была меня поразить; как видно, сия кара была назначена неисповедимым Провидением. Я остался жив после удара молнии, хотя мои жизненные силы и душевный покой были с тех пор неисцелимо подорваны; с уверенностью берусь утверждать: в иной час и при ином расположении звезд и светил небесных проклятие столь страшное меня бы убило.
Жив-то жив, однако былая моя сила разрушена до основ. Но я постиг, кто мой противник!
Двусмысленное отношение ко мне Елизаветы, ее жестокосердие, а более всего — вновь нарушенное ею обещание приглашать меня в Виндзорский замок не ради болтовни, игривых забав и кокетства, а для серьезных советов и переговоров, привели меня в ярость: поддавшись гневу, я покинул Англию и отправился в Венгрию, к императору Максимилиану, дабы представить сему деятельному правителю планы завоевания и колонизации Северной Америки.
Странное дело, еще в пути я ощутил раскаяние, — показалось, будто я замыслил выдать свою глубочайшую тайну и пойти на измену моей королеве, в душе раздался предостерегающий голос, что-то влекло меня назад, словно магической незримой пуповиной я был связан с материнским телом, с моей государыней.
Посему императору я сообщил лишь кое-какие соображения свои относительно астрологии и алхимии, рассчитывая пожить при дворе, получив кров и место императорского математика и астролога. Однако я не оправдал надежд императора, как и он — моих.
На следующий год, в моей жизни сороковой, я воротился в Англию; Елизавету нашел столь же милостивой, прельстительной и столь же царственно горделивой и холодной. По ее приглашению прибыл в Гринвич и провел там несколько дней в сильном волнении, ибо впервые за все время она снизошла до моих лекций и с искренней благодарностью приняла плоды моих научных изысканий. Она любезно пообещала свое заступничество на случай любых обвинений со стороны обскурантов, а вскоре посвятила меня в самые сокровенные свои мечты, планы и заботы.
В те дни она, по-прежнему то ласковая, то жестокая, открыла мне, что в страстном сердце сохранила верность мечтаниям своей юности, коль скоро оные касаются моей особы, и дала понять, что ею не забыт любовный эликсир аксбриджской ведьмы.
Я с изумлением вывел из сего, что она знает больше, нежели я предполагал. Однако тут же она необычайно торжественно объявила, что до конца дней будет питать ко мне сестринские чувства, то есть любовь большую, нежели плотская страсть, и что наш союз на первых порах должен быть союзом сестры и брата, с тем чтобы названое кровное родство однажды вознеслось на вершину истинного кровного соединения. Поныне не ясны мне ни смысл, ни цель сей фантазии, а тогда речи Елизаветы меня поразили, словно ее устами вещало некое неземное существо… Неужели я заблуждался и королева, лишь крайне неохотно пойдя навстречу моим настойчивым стремлениям и надеждам, хотела попросту напомнить подданному о надлежащих границах в обхождении с высочайшей особой. Странно, однако: никакими силами я не могу избавиться от мысли, что то был голос не самой Елизаветы, что некая неведомая сила изрекла ее устами слова, обладающие особым смыслом, коего мне не постичь, должно быть, никогда. Что означает, что может означать „вершина истинного кровного соединения“?.. В те дни в Гринвиче я в первый и единственный раз вступил с Елизаветой в открытую честную борьбу во имя любви и взаимности, во имя естественного права мужчины на обладание женщиной. Увы! Елизавета не покорилась, более неприступная, чем доселе.
А однажды, вскоре после тех дней глубочайшей духовной близости, она, прогуливаясь по парку в тихий утренний час, обратилась ко мне с совершенно новым выражением в глазах — в них мелькали искорки чего-то непостижимого, загадочного, почти насмешливого и двусмысленного. Сказала же она вот что:
— Поскольку ты, друг Ди, так усердствовал в отстаивании права мужчины на женщину, я нынче ночью о сем глубоко размышляла и пришла к тому, что решилась не только убрать все препоны с пути твоего влечения, но и помочь тебе достичь утоления страсти. Я хочу соединить копье и кольцо, пусть они украсят твой герб символом счастливого супружества. Знаю, с твоими мортлейкскими угодьями дела обстоят не лучшим образом, а замок Глэдхилл заложен до последней черепицы и, считай, ушел в чужие руки. Стало быть, тебе подойдет жена богатая и такая, что не посрамит знатность отпрыска древнего рода Ди. Я решила, что в супруги ты возьмешь прелестную и кроткую подругу моей юности, леди Эллинор Хантингтон. Причем безотлагательно. О моей воле леди Хантингтон была извещена сегодня утром, преданность моей особе не оставила в ее душе места для колебаний. Ты видишь, Джон Ди, какой… сестринской заботой я тебя окружила?
Ужасающая издевка — во всяком случае, я именно так расценил ее речь — поразила меня в самое сердце. Елизавете было прекрасно известно, какие чувства я питал к Эллинор Хантингтон, высокомерной, властолюбивой ханже и сплетнице, в детстве злостно разбивавшей наши мечты, в юности завидовавшей нашей нежной взаимной склонности. Королева великолепно отдавала себе отчет в том, что губит и себя и меня, монаршей властью повелевая мне вступить в брак с той, чья натура глубоко враждебна всем моим природным склонностям и побуждениям! И вновь меня охватила жгучая ненависть к этим странным свойствам моей возлюбленной, королевы Елизаветы; не в силах вымолвить слова от злой тоски и оскорбленной гордости, я склонился перед неприступной властительницей моей земной жизни и покинул парк гринвичского замка.
К чему воскрешать тогдашние терзания, горькие обиды и „благоразумные“ соображения? Роберт Дадли стал посредником, воля королевы исполнилась. Я женился на Эллинор Хантингтон и прожил с нею четыре студеных лета и пять зим, жарких от стыда и отвращения. Приданое обеспечило мне богатство и беззаботную жизнь, а ее благородное имя — с одной стороны, зависть, а с другой, вновь возросшее уважение людей нашего сословия. Елизавета упивалась триумфом и злорадствовала, понимая, что я, жених духовный, верен ей, ибо постель моя холодна и ласки нелюбимой жены никоим образом не могут вызвать ревность „девственной“ королевы. У алтаря я дал обет супружеской верности жене и тогда же в душе, истерзанной неутоленной страстью, поклялся отомстить возлюбленной — столь жестоко насмеявшейся надо мной королеве Елизавете.
А как отомстить, подсказал Бартлет Грин.
Но прежде Елизавета нашла средство остыть от вожделения ко мне, она стала посвящать меня в самые сокровенные заботы своей личной политики: открыла мне, что интересы государства требуют ее вступления в законный брак. Настороженно, с жестокой усмешкой вампира на устах попросила у меня совета и пожелала узнать, какими качествами, по моему мнению, надлежит обладать мужу, достойному ее руки. В конце концов она заявила, что не кто иной, как я, лучше всех сможет выбрать жениха, для чего мне надлежит отправиться в разъезды, и я взвалил на себя это бремя, дабы сполна претерпеть выпавшие мне унижения. Планы относительно замужества ни к чему не привели, моя дипломатическая миссия завершилась тем, что Елизавета изменила свои политические расчеты, сам же я тяжко захворал в Нанси, в доме одного из претендентов на руку моей королевы, и до выздоровления лежал в его кровати. В Англию вернулся униженный и павший духом.