О втором пути узнал я не сегодня — иду им скоро уж третий год, и есть у меня веская причина полагать, что видение, трижды являвшееся мне в ранний утренний час, это и первый сладкий плод, и первая награда моим неустанным трудам.
Тому два года, как было мне озарение, открывшее, в чем сущность истинной алхимии, и в дни Рождества 1579 года завел я тут, в Мортлейке, лабораторию, оборудовав ее на славу, а еще выписал из Шрусбери толкового подручного, тот прибыл как раз в день Великого праздника, представился и с тех пор верой и правдой мне служит, с усердием исполняя любую работу; к моему удивлению, оказалось, что он обладает богатыми познаниями в нашем тайном искусстве, а равно и большим практическим опытом. Зовут моего лаборанта мастером Гарднером, я искренне к нему привязался, полюбив как друга, вполне заслужившего доверие; всегда он пекся о моей выгоде и с великим рвением помогал добрым советом и делом, о чем я по справедливости считаю необходимым особо упомянуть с признательностью. К сожалению, в последнее время накопилось немало признаков того, что причастность к высокой науке, а прежде всего доверие, коими я одаривал и одариваю моего лаборанта, породили в нем надменность и строптивость, нередко он перечит мне или докучает предостережениями и досадными подсказками, о чем его не просят. Надеюсь, все же одумается и опять будет относиться к своему хозяину и кормильцу с должным почтением, не злоупотребляя моей неизменной доброжелательностью.
Разногласия наши касаются, однако, не только практики или методов, применяемых в искусстве алхимии. Гарднер вздумал помешать моему общению с добрыми духами, обитающими в ином мире, а ведь я недавно нашел весьма остроумный способ вызывать их. Гарднер полагает, что мне при этом не удается перехитрить духов преисподней, что стихийные духи земли и воздуха дурачат меня, но лаборант попросту не учитывает того обстоятельства, что, приступая к заклинанию добрых духов, я в истовых и благочестивых молитвах неизменно прошу пособить Господа и Спасителя всей твари Иисуса Христа, закончив же, возношу благодарственные молитвы. И потому все духи и голоса, какие мне удается вызвать, отличает богобоязненность, а кроме того, отдавая им повеления, я громко и ясно возглашаю, что сотворяется сие во имя Святой Троицы, — стало быть, ни к чему прислушиваться к предостережениям Гарднера, мол, меня морочат исчадия ада, укрывшиеся под личиной безобидных и кротких духов. Кстати, наставления, воспринимаемые мною от добрых духов, противоречат тому, что на сей счет известно Гарднеру, — я разумею способ получения философского камня и соли жизни. Сдается мне, тщеславие не дает покоя лаборанту, вообразившему, будто бы он знает все! Конечно, уязвленное его самолюбие по-человечески понятно, однако я не желаю впредь терпеть строптивость ученика, пусть даже он перечит мне из самых добрых побуждений. Я уверен, мой лаборант глубоко заблуждается — ведь он говорит, мол, от злокозненных происков обитателей иного мира только тот надежно защищен, кто в своей душе совершил весь герметический процесс духовного возрождения, к коему должно отнести, помимо мистического крещения водою, кровью и огнем, выступающие на теле знаки и буквы, вкус соли во рту, раздающийся в ушах крик петуха и многое другое, к примеру внятный младенческий плач, доносящийся как бы из твоей собственной груди. Гарднер не пожелал объяснить, в чем смысл сих явлений — якобы обет молчания дал.
Но все-таки я усомнился: как знать, а вдруг и впрямь я в плену дьявольских чар? Желая рассеять свои сомнения, вчера, когда Гарднер отсутствовал, я, надлежащим образом воззвав к Отцу и Сыну и Святому Духу, произнес заклинания, вызвал духов и потребовал ответа: что им ведомо о некоем Бартлете Грине, да не удостоился ли оный дружеского их расположения, а то и приятельства? Тут услышал я странный смешок, словно некий шелест, пронесшийся в воздухе, сие могло бы сбить меня с толку, однако духи подняли великий грохот в знак своего недовольства тем, что я осмелился высказать подобное предположение, и в следующий миг в стенах и в полу как бы раздались необычайные, звенящие, точно металл, голоса, повелевшие мне безотлагательно прекратить любые сношения с Бартлетом Грином, посланцем Черной Исаиды. А позднее, в присутствии моих добрых друзей Гарри Прайса и Эдмунда Толбота, духи, дабы я удостоверился в их всеведении, дали понять, что им известна тайна, в кою никого я не посвящал, даже супругу мою Джейн. Всем этим они развеяли подозрения, какие могли возникнуть у меня относительно обитателей иного мира; а что касается Бартлета Грина, то, по заверению духов, приятельству с ним я могу положить конец лишь одним способом, а именно навсегда избавившись от злополучного черного кристалла, сиречь магического зерцала, оставленного им в подарок мне. Именем Всевышнего духи повелели мне расстаться с сим камнем, или кристаллом, немедля и в знак искреннего раскаяния своими руками предать его огню.
Поистине восторжествовал я над Гарднером, ибо, когда рассказывал о повелении духов, он, верно, растерялся — молчал, будто язык проглотив. Я же в душе отрекся от него. Нынче же утром, не откладывая на потом, поспешил разделаться со всем, что еще могло напоминать о Бартлете Грине, тем паче связывать меня с ним: достал из тайника угольное зерцало и на глазах у Гарднера сжег сей кристалл, разведя в лабораторной печи жаркий огонь. К немалому моему удивлению — Гарднер же с виду ничуть не удивился, только угрюмо нахмурился, — блестящий уголь сгорел, окрасив пламя в зеленый цвет и не дав ни струйки дыма, причем в печи не осталось ни шлака, ни золы.
После того минул день, а ночью явилась нагло ухмыляющаяся рожа Бартлета Грина. Думается мне, ухмылялся он лишь для того, чтобы скрыть озлобление, ибо не мог не разъяриться, узнав, как обошелся я с его подарком. А потом рожа исчезла в зеленом дыму, причем черты в дымной мгле исказились до неузнаваемости, — почудилось, будто на место Бартлета Грина явился незнакомец, с длинными волосами, такими гладкими по бокам головы, словно он был безухий. Вероятно, померещилось… Когда же я заснул, во второй раз привиделось мне родовое наше древо, и я услышал его голос:
— Неустанно иди путем благого претворения, и пусть многие страдания претерпит вещество, ибо таков процесс, каким приготовишь эликсир вечной жизни.
Сии слова наполнили мою душу робостью и печалью, не оставившими меня и после пробуждения, отчего бросился я за советом к Гарднеру, не скажет ли он, что ждут меня неудачи, что допустил я где-то ошибку; малодушием было обращаться с просьбой к помощнику, от которого я втайне отрекся, однако на сей раз страх пересилил гордость. И вот я пришел в лабораторию… Но Гарднера и след простыл — только письмо оставил, в котором учтиво, но весьма холодно распрощался со мною на долгое, очень долгое время, если не „навсегда“.
Ждала меня в тот день и еще одна неожиданность — часов в десять утра слуга, доложив, ввел в мою комнату незнакомца, безухого, я сразу это заметил: уши у него были отрезаны, на их месте виднелись шрамы, свежие, из чего я заключил, что увечье было причинено незнакомцу в недавнее время. Возможно, такую кару ему присудили за преступное нарушение государственного закона. Зная, что у нас сплошь и рядом предают казни ни в чем не повинных людей, я положил отнестись к незнакомцу без пристрастия. Лицо его к тому же ничуть не походило на то, которое привиделось мне ночью. Я решил, что сон мой вещий, предуведомивший меня о приходе этого незнакомца. А был сей человек выше меня ростом, сложения крепкого и сильного, отнюдь не свидетельствовавшего о знатности происхождения. Возраст его определить было трудно, так как длинные волосы и окладистая, малость клочковатая борода почти скрывали лицо, однако я сразу углядел, что подбородок у него мал, а лоб покат, нос же ястребиный весьма заметен. Пожалуй, решил я, он еще молод, должно быть, не старше тридцати лет. Верно — впоследствии он упомянул, что ему минуло двадцать семь. Иначе говоря, он был младше моей жены Джейн. Однако столь молодой еще человек вдоль и поперек объездил Англию, побывал во Франции, в голландских владениях и совершил не одно морское путешествие. Наружность его сему соответствовала: в ней угадывались склонность к авантюрам и непостоянство, а судя по морщинам, избороздившим лицо незнакомца, ему довелось пережить жестокие невзгоды.
Он подошел ко мне близко и, понизив голос, сказал, что имеет сообщить нечто важное, конфиденциально и без помех, — мол, желательно запереть двери.
А уж при закрытых дверях выудил откуда-то из-под платья, должно из внутреннего потайного кармана, старинную книжку в переплете свиной кожи, с пергаментными листами, исписанными прилежно и украшенными изящными миниатюрами, что я увидел, когда он раскрыл книгу и указал в ней некое особенное место. Но прежде чем я успел разобрать прихотливо узорчатые, как видно, очень древние письмена, незнакомец обратился ко мне с вопросом, причем голос его заметно задрожал, а вострые, как у мыши, глазки беспокойно забегали: не разъясню ли я ему, что понимают под „проекцией{81}“?
Тут я сразу смекнул, что об алхимическом превращении металлов гость мой имеет представления весьма смутные. Я ответил, что знаком с процессом, который его интересует, хотя процесс сей известен и в области обычной химии. Затем объяснил, не касаясь тайн королевского искусства, как происходит химическая проекция. Он выслушал, не упустив ни слова, и, видимо, остался доволен. А так как книгу он у меня не забрал, я увидел, что в руках своих держу поистине неоценимый труд, а именно наставление, как получить философский камень, дабы с его помощью произвести алхимическое приуготовление плоти, иначе говоря, как приготовить эликсир, дарующий человеку бессмертие в сей жизни и в потустороннем мире… Сие открытие поразило меня точно гром с ясного неба и лишило дара речи, мне не удалось совладать с чувствами, и, должно быть, на моем лице разыгралась целая сцена, вроде как на театре, — незнакомец не спускал с меня глаз, и моя душевная взволнованность от него, разумеется, не укрылась. Но у меня не было намерения ее утаить; захлопнув книгу, я сказал: