Так неужели мне, алчущему тайны Камня, позволительны гложущее нетерпение и малодушие по той причине, что устройство церемоний зримого и внятного слуху явления духов невероятно дорого обходится и уже нанесло солидный урон моим скромным доходам? Дрожать над каждым грошом, когда Келли, следуя указаниям Зеленого ангела, закупает в Лондоне дорогие ингредиенты, потребные для получения философского камня? Скупость мою усугубляет то, что рецепты книги святого Дунстана, чем больше мы в них вникаем, становятся лишь загадочнее и непонятнее. Да еще и замок мой сделался, можно сказать, постоялым двором для понаехавших отовсюду прежних моих собутыльников, а все потому, что Келли без удержу бахвалится нашим успешным предприятием по обращению металлов в золото и молва о сем уже гуляет в народе. Положить конец беспорядку нет мочи, я пустил все на самотек и теперь со страхом смотрю в будущее, словно птенец, зачарованный взглядом аспида. Не за горами день, когда я не смогу прокормить жену и сына, а Келли меж тем роскошествует и предается беспробудному пьянству. Он требует, чтобы я превращал в золото все большие количества «красного льва», я вынужден повиноваться, с ужасом видя, как день ото дня убывает драгоценная тинктура. Ныне все мое внимание устремлено на тайну, заключенную в книге святого Дунстана, разгадать ее я стараюсь, исходя лишь из туманных, ах до чего же туманных намеков Зеленого ангела. Надобно успеть проникнуть в нее, пока не истрачена последняя крупица «красного льва»!
Тем временем по всей округе прошел слух о том, что в моем доме происходят заклинания призраков, что по ночам у нас слышатся стуки и бродят привидения; молва достигла двора и ее величества Елизаветы. У вельмож и государыни рассказы о чудесных делах по большей части вызвали насмешки, но отнюдь не любознательность, зато в ближайших окрестностях Мортлейка мои успешные алхимические опыты и разные толки о них взбудоражили темный невежественный люд, что весьма чревато опасными последствиями. Обильную пищу получило давнишнее подозрение, мол, Джон Ди якшается с нечистой силой, прибегая к черной магии; всюду поднялся грозный ропот. Старые враги навострили уши. И вот уже начали травить меня, удостоенного почестей и наград, обласканного, а затем отвергнутого королевского любимца, все еще опасного, ибо не утратившего влияния в высоких кругах и сведущего в дворцовых интригах политика; коротко говоря, застарелый подлый страх завистников и всех, кого я когда-либо унижал, злословит, пустив в ход сотни змеиных языков, желая моей погибели.
В высокой башне, при закрытых дверях мы взываем к небесам, умоляя о просветлении наших бедных заблудших умов, ищем тайный путь, на коем человеку дано превозмочь свою природу и разорвать проклятые узы смерти и плотского существования, а тем временем на замок надвигаются тучи адской ненависти, жаждущей меня сокрушить!
Часто, Господи, разум мой слабеет и шаткой становится вера в мою призванность… Неужели Гарднер, друг, покинувший меня в минуту гнева, справедливо возразил мне однажды, сказав, что я хочу вырастить дерево, не бросив в землю семени? Знать бы, где искать моего друга, я пошел бы к нему с повинной и, преклонив старую, утомленную голову, как малое дитя, искал бы у него поддержки… Поздно, и для ″„”его упущено время.
Чем я слабей, тем больше сил у Келли. Всем в доме теперь властвует. Жена моя Джейн кротко молчит, а на мое огорченное лицо давно поглядывает с тревогой и состраданием. Лишь твердость ее духа служит мне опорой. Джейн создание хрупкое, отнюдь не наделенное великими физическими силами, однако ради меня она со спокойным мужеством готова встретить любые беды и горести. Мое благо — единственная цель ее желаний. Джейн, мой надежный верный друг на полном тягот пути… Нередко я размышляю о странном подмеченном мной явлении: Келли явно крепнет день ото дня, я же все более слабею, с каждым днем здоровье мое хуже, усталость одолевает, но дело не только в телесных, физических силах, — вне всякого сомнения, значительно возросли и все прибывают магические возможности Келли, и одновременно становятся все более отчетливыми, плотски реальными Зеленый ангел западного окна и призрачное дитя, которое каждый раз является до него. Мысли мои снова и снова возвращаются к слову Иоанна Крестителя: „Ему должно расти, а мне умаляться“[23]. Может ли быть, что сему таинственному закону высшего духовного мира подчиняются и порождения тьмы? Если так, то да смилуется надо мной Господь!.. Тогда Келли должно расти, а мне… И Зеленый ангел — это… Нет, нет, даже вообразить страшно!
Ночей меня лишают тревожные сны, дни уходят на бесплодное ожидание, силы мои все более истощаются, и тем великолепнее становится с каждой новой ущербной луной Зеленый ангел: одеяние поражает богатством и пышностью, сверкающим золотом и драгоценными каменьями. Блеск сей неописуем — если бы хоть крохотный клочок роскошной мантии остался однажды после исчезновения самого Ангела, то до скончания века не знали бы мы забот о хлебе насущном.
Чело Ангела украшает теперь убор из красных каменьев, подобных каплям крови, горящих огнем, как рубины, и оттого не раз мнилось мне, охваченному ужасом и скорбью душевной, будто вижу перед собою озаренную неземным светом главу Спасителя в терновом венце. И адаманты сверкают на челе, словно капли пота, подобно тем, что бессонными ночами выступал и у меня на лбу… Отведи, Господи, кощунственные помыслы: вот бы упасть хоть одной капле неизмеримо драгоценной крови или пота в мою протянутую руку!
Я жду… жду… жду… Время, словно роженица, что измучена схватками, но не может разродиться и исторгает непрерывный, бесконечный вопль, умоляя об избавлении… Только надежда питает мои силы, но от пищи сей язвами покрывается нутро. Обещаниями упиваюсь и лишь гибну от жажды, испив такого питья… Когда же я смогу сказать: «свершилось»?!
Ныне мы приступили к приготовлению золотой тинктуры{90}, и на каждом собрании Зеленый ангел обещает открыть тайну философского камня и сообщить формулу его, венчающую наши труды, однако откладывает сие то на завтрашний, то на иной день, когда, дескать, будет более благоприятно расположение звезд. Всякий раз ставит он новое условие, требует новых приготовлений, новых рывков на пределе сил и умения, новых жертв, новых падений в черную бездну надежды и упования…
По округе опять разносятся нелепейшие толки, мол, творятся в Мортлейке нечистые дела; думается, не повредило бы людям, как доброжелательным, так и настроенным враждебно, узнать правду о моих опытах и занятиях. Все лучше, чем позволить клевете вольно гулять, пока Мортлейк не окажется во власти яростной, злобной и кровожадной толпы. Посему вчера я уступил настоятельным просьбам лорда Лейстера, все еще, в память старой дружбы, не лишившего меня своего расположения, и просил его вместе со многими другими, выказавшими любопытство придворными пожаловать в замок, дабы своими глазами могли они увидеть наши чудеса.
И вот лорд Лейстер со свитою и воевода польский Альберт Лаский прибыли в Мортлейк, и тотчас суетой и шумом переполнился мой тихий дом. О понесенных мною издержках на достойный прием и содержание знатных вельмож лучше не упоминать. Пришлось снова пожертвовать изрядную щепоть «красного льва», уворованного из могилы святого Дунстана; впрочем, Келли при сем лишь нагло засмеялся и проворчал себе в усы, мол, он-то свой кусок урвет! Я стиснул зубы, догадавшись, что он замышляет. Чего не довелось испытать мне за годы, ушедшие на неустанные поиски истины? Какой грязью, подлостью, какими преступлениями и казнями не замарал меня, коснувшись лишь краем своего платья, сей пронырливый бродяга и шарлатан?!
В записях, что я веду на каждом собрании, рассказано о том, как происходили заклинания в присутствии высоких гостей из Лондона. И в доме неурядица, и в душе моей день ото дня растет смятение. Нет нужды подробно описывать последние ночные мистические игрища, когда происходил обмен вопросами и уклончивыми ответами между Келли и зеленой призрачной девочкой. Теперь нет и речи о бессмертии и о Гренландии, о королеве и об увенчании личности человеческой, о небесной милости, оказываемой избранным, не обсуждается даже приготовление соли и тинктуры; тщеславные, пошлые, мирские пересуды да прихоти наших вельможных бар и польского воеводы, поднаторевшего в интригах, извратили смысл наших сосредоточенных душевных усилий — теперь во время ночных собраний гулкое эхо подхватывает чудовищные вопросы сих участников: они касаются смехотворных планов и честолюбивых замыслов, можно подумать, будто вопрошают ведьму в эксбриджской лесной трущобе или, как продажные девки на ярмарке, просят предсказать судьбу, для чего годится варево из мерзостных ошметков и секреций. А Келли пребывает в восторженном экстазе, как и тогда, когда задавали мы вопросы о высшей духовной жизни Аристотелю, Платону и царю Соломону, но теперь его устами вещают лакеи и лизоблюды из дворцовых опочивален…
Гадость! Невообразимая гадость! И не пойму, что вызывает столь гадливое чувство!..
После таких собраний я встаю совершенно разбитый, едва держась на ногах, а Келли шествует гордо, силы его медвежьей еще прибавляется, возрастают и всегдашняя его самоуверенность и надменность. Он уже не гость в моем доме, ученик и фамулюс{91}, — ныне меня терпят из милости, я оказался в услужении у Келли, наделенного чудесными способностями, стал рабом его растущих день ото дня требований и притязаний.
Не утаю своего позора: Келли теперь возмещает расходы на содержание дома и хозяйства тем, что с моего гостя, польского воеводы, по-видимому владеющего богатствами баснословными, берет плату за пророчества, сообщаемые от имени Ангела! Позор, шарлатан бросает подачки мне и моей семье!
Утверждаю это, ибо знаю наверняка: Келли не останавливается перед обманом и ложью, изменив голос и манеру, он изрекает все, что угодно услышать суетным, ненасытно алчным глупцам, все, что лестно их безграничному тщеславию. Да и сам он нагло объявил о том с цинической ухмылкою и добавил, мол, ежели такой оборот меня не устраивает, то остается заложить последнее добро