— Безоглядная глупость, скажу я вам, — я вздрогнул от резкого, насмешливого голоса Липотина, — с давних времен она известна — поспешность глупцов, что расточают драгоценное вещество, прежде не дав себе труд удостовериться, соблюдены ли все необходимые условия. С чего вы взяли, уважаемый, что при вашем посвящении присутствует один из иерархов? Без помощи инициатора не будет успеха. Удача вам сопутствует, хоть и не заслужили вы этого, уважаемый, — случайно здесь и в самом деле присутствует иерарх, случайно здесь присутствую я, а я, опять-таки по чистой случайности, прошел посвящение и был принят в секту «Ян».
Я успел еще увидеть, словно из дальнего далека, что весь облик Липотина фантастически изменился: он шел ко мне в фиолетовой мантии с диковинным красным стоячим воротником и в пурпурно-красном остроконечном колпаке, на котором блестели расположенные одна над другой три пары стеклянных глаз. На физиономии Липотина играла злобная сатанинская радость, исказившая его черты жуткой гримасой. В ужасе я хотел закричать, но голос не повиновался. Липотин, или страшный тибетский монах-дугпа{104}, или сам дьявол, или уж не знаю кто, железной рукой схватил меня за волосы и с неодолимой силой пригнул мою голову к ониксовой плошке, в облако густого дыма от красного порошка. Сладковатая едкая горечь проникла в ноздри и выше, в мозг, — навалилась немыслимая тяжесть, она росла… с ужасной, неописуемой силой меня затрясло в предсмертных конвульсиях, им не было конца, в мою душу бесконечными потоками хлынул леденящий смертный страх многих и многих, неисчислимых поколений умерших… И сознание померкло.
Мой разум не сохранил ничего существенного из того, что я пережил, побывав «там», в ином мире. Наверное, я должен благодарить Бога за беспамятство, ведь даже обрывочные воспоминания, которые, словно клочья разметанных бурей облаков, порой проносятся в сновидениях и грезах моей души, даже отголоски пережитого страха настолько кошмарны, что величайшей милостью надо считать провал в памяти, дарующий спасительное неведение. Лишь совсем смутно вспоминается, что я видел, кажется, неведомые, нездешние миры, чем-то похожие на те края, о которых рассказала фрау Фромм, — на те зеленоватые сумрачные глубины океана, где в холодном зеленом мерцании ей являлась Черная Исаида… Я тоже пережил «там» нечто ужасное. Помню, я мчался, ног под собой не чуя, спасаясь от… кажется, от кошек, черных кошек с горящими алыми пастями, с горящими глазами… Боже мой, ну как передать сон, которого не помнишь!
Я бежал, меня преследовали жуткие, невообразимые кошмары, и вдруг сквозь ужас пробилась последняя, спасительная мысль: «Вот если бы добежать до древа! Если бы ты мог укрыться у матери, матери — инь красно-голубого круга, матери, или… не знаю как ее назвать, неважно… ты был бы спасен». И кажется, я увидел вдали, в вышине над сверкающими горными вершинами, над непроходимыми болотами и высокими преградами — Бафомета! Увидел матерь — Елизавету, из кроны древа она подавала знаки, какие — уже не вспомнить, но как только я увидел ее, в моей груди постепенно начал затихать бешеный стук сердца… я очнулся от забытья. Очнулся, как мне показалось, спустя века, долгие, полные бурных переживаний века… и вынырнул из зеленых глубин.
Открыв глаза и все еще чувствуя головокружение, я увидел Липотина, он внимательно следил за мной и вертел в руках пустые половинки красного шарика. Я находился в своем кабинете, все здесь было таким же, как… Сколько же времени прошло?
— Три минуты. Достаточно. — Липотин нахмурился и спрятал часы.
Похоже, он был чем-то сильно разочарован. Никогда не забуду его обескураженную физиономию.
— И как это черт вас не забрал? Должно быть, у вас исключительно выносливый организм. А впрочем, ладно, примите мои поздравления. Теперь ваши опыты с куском угля пойдут более успешно. Энергия в нем есть, в этом я только что убедился.
Я принялся расспрашивать: все-таки что же произошло? Оказалось, я успешно претерпел испытание, с давних времен игравшее важную роль в неких церемониях, которые принято считать магическими. Я перенес наркотическое опьянение, ну да, надышался дымом гашиша, опия или белены, голова была тяжелой, слегка мутило, в глазах все расплывалось.
Липотин отвечал нехотя, лаконично, настроение у него, по-видимому, было прескверное. Он вдруг заспешил — мол, пора и честь знать, а напоследок не без ехидства обронил:
— Адресок я вам дал, уважаемый. Поезжайте, посетите скиты тибетских колдунов Дпал-бара. Вы можете стать наместником бутанского раджи Дхармы{105}. У вас определенно есть талант. Так что встретят вас, как говорится, с распростертыми объятиями. Самое трудное испытание позади. Примите уверения в глубочайшем почтении, господин магистр!
Быстро взял шляпу и был таков.
Я услышал, как в прихожей он приветливо с кем-то заговорил, — значит, фрау Фромм вернулась. Хлопнула внизу входная дверь, еще минута — и в кабинет вбежала фрау Фромм, сильно взволнованная, как я сразу увидел.
— Нельзя мне было оставлять вас! Я в отчаянии…
— Ни в коем случае, дорогая… — Я осекся: она вдруг в ужасе попятилась. — Что с вами, милая моя подруга?
— Знак над тобой! Знак! — чуть слышно пролепетала она. — Ах, все… все кончено!
Я едва успел ее подхватить. Она поникла, обняв меня за шею.
Что случилось? Я испугался за нее, и в тот же миг меня охватило глубочайшее участие, сострадание, я почувствовал себя виноватым, в долгу перед нею, словом, на меня налетел и увлек вихрь неясных, но предельно взволнованных чувств.
И я, не подумав даже — а вдруг она в обмороке, бросился ее целовать, словно… словно после долгих веков одиночества. Не открывая глаз, в полузабытьи, она ответила на поцелуй так отчаянно, так безудержно и с такой страстью, какой я совершенно не ожидал встретить в этой тихой и робкой женщине.
Не ожидал? Господи, да что я тут пишу? Разве ожидал я подобного от себя самого? Ведь все произошло помимо моей воли, без каких-то намерений, и не было это просто всплеском чувств, что ни говори, всегда глуповатых! Все случилось — и длится ныне — по воле неотвратимого рока, это судьба, необходимость, долг.
Теперь нам обоим ясно, что Джейн Фромонт и Иоханна Фромм, что я и Джон Ди… не знаю, как выразить, — накрепко связанные, свитые нити, вплетенные в узор ковра, сотканного столетиями, узор, который повторяется снова и снова и будет повторяться до тех пор, пока не будет завершен весь орнамент.
Я и есть тот «англичанин», которого еще в юности «знала» Иоханна, который жил в ее раздвоенном сознании. И казалось бы, все прекрасно: возникшее так необычно, вдобавок замешанное на парапсихологии соединение двух сердец далее благополучно пойдет проторенным путем…
В сокровенной глубине души я чувствую то же, что и Иоханна. Чудо, каким явилась наша любовь, завладело мной безраздельно, я и помыслить не могу, чтобы моей супругой стала какая-то другая женщина, а не Иоханна, та, с кем судьба вновь соединила меня спустя столетия.
Но Иоханна… Я долго, долго говорил, как только миновал приступ слабости, — она убеждена, что все между нами обречено, безнадежно, даже проклято. Что она утратила надежду, что безмерные усилия ее любви, жертвы во имя любви были напрасными, ибо у той, «другой», сил больше. Что можно бороться с «другой», ставить ей препятствия, но никогда, никогда, никогда не удастся уничтожить ее или победить.
Иоханна объяснила, почему на нее напал столь безмерный ужас, когда она вошла и увидела меня: над моей головой было яркое сияние, оно имело отчетливые очертания сверкающего, как бриллиант, огромного, с кулак, кристалла.
Иоханну невозможно успокоить. Она отвергает любые, даже, казалось бы, убедительные объяснения. Этот знак ей давно известен, она не раз видела его в Зеленой земле, в том мире. Ей было откровение, говорит она, что кристалл явится однажды как предвестие гибели ее самой и всех ее надежд. И в этом она твердо убеждена до сих пор.
Ни единого поцелуя, ни единого слова нежности она не оставила без ответа. «Твоя, твоя навсегда… Твоя супруга. Я стала твоей в столь давние времена, и я счастлива, ведь это достоинство супруги, какое не дано ни одной женщине на свете!» И тут, при этих словах, я разжал объятия. Величие ее чистой, самозабвенно любящей души повергло меня на колени, я робко целовал туфельки Иоханны, словно древнюю и вечно юную святыню, с таким благоговейным трепетом, какой, наверное, пронизывал египетского жреца, склонившегося перед статуей Исиды.
Но вдруг Иоханна оттолкнула меня, в глубоком отчаянии она отвергла мое поклонение, отпрянула, точно вдруг обезумев, горько расплакалась и сквозь слезы все твердила: вина на ней и только на ней, и она, только она должна молить о милости, о даровании искупления, ибо согрешила и обязана принести себя в жертву.
Как я ни бился, ничего другого от нее не услышал.
Я понял, что душевное волнение оказалось слишком сильным для Иоханны, и постарался успокоить, утешить, потом, невзирая на ее протесты, уложил в спальне и долго сидел рядом, гладя ее по голове.
Не выпуская моей руки, она заснула. Пусть сон принесет ей утешение и столь необходимый отдых.
Проснется ли она окрепшей и бодрой духом?
Первое видение в черном кристалле
Уже не успеваю записывать «по горячим следам» — события и видения атакуют непрерывно, с неослабевающей силой.
Сейчас, в ночной тишине, постараюсь описать все, что происходило со мной, ничего не упустив.
Уложив спать Иоханну, — или мою любимую лучше называть Джейн? — я вернулся к столу и взялся за дневник, — вести его вошло у меня в привычку; закончил рассказ о том, чем обернулся нынешний приход Липотина.
А потом придвинул поближе магический кристалл Джона Ди. Долго, задумчиво разглядывал гравированную надпись на золотой ножке, причудливые извивы орнамента. Но то и дело притягивал взгляд сам камень, и чем дальше, тем внимательнее я всматривался в глубину его антрацитовочерной блестящей грани. Я вдруг почувствовал то же — во всяком случае теперь так кажется, — что уже испытал однажды, когда, принеся от Липотина флорентийское зеркало, долго вглядывался в зеленоватую мглу за стеклом, незаметно замечтался и вообразил, что стою на вокзале, дожидаясь прибытия моего друга Гэртнера.