Император пронзил кардинала горящим взглядом, полным ненависти. Но уже не осмелился щелкнуть клювом. Орел упустил змею из когтей. И с угрюмым клекотом нахохлился, понуро втянув голову в плечи.
В одной из дальних комнат, предоставленных нам доктором Гаеком, я со слезами бросаюсь на шею Келли.
— Ангел помог нам!.. Хвала Ангелу!.. Ангел помог!
В руках у Келли раскрытые магические шары из могилы святого Дунстана, оба до краев наполнены драгоценным порошком, красным и серым. Это чудо сотворил Ангел! Вчера ночью Келли и Джейн заклинали его, не пригласив меня, вдвоем. И вот теперь в моих дрожащих руках наше новое сокровище. Но безмерно важнее богатства то, что Ангел сдержал свое слово! Не обманул моих надежд, внял мольбам, которые я возносил у Золотого источника. Молитвы не пали на землю. Молитвы достигли Бога и были услышаны Им. Молитвы тронули сердце Ангела западного окна! О радость! Все подтвердилось! Не зря мы шли по избранному пути, он не увел от цели. В моих руках свидетельство истинного союза с Богом!
Ныне утолен голод плоти! Пора утолить голод страждущей, истомившейся души!
«Так в чем же тайна получения Камня?» — спросил я Келли и в ответ услышал, что Ангел пока не открыл ее, мол, хватит с нас и одного дара, главное же, надобно считать оправдавшимися нашу веру и надежду. А в другой раз, продолжал Келли, сподобимся новой милости, если заслужим. Будем же терпеливо ждать и молиться! Господь даст чадам своим все, о чем их молитва, все, в чем их нужда!..
Джейн с сыном на руках стояла в стороне, бледная и молчаливая.
Я спросил у нее, как происходило благословенное заклинание Ангела. Она устало подняла глаза, взгляд ее был странно рассеян.
— Не могу описать… Не помню… Было… очень страшно…
Недоумевая, обернулся я к Келли:
— С Джейн что-то стряслось?
— Ангел… явился нам… в пламени. — Голос Келли дрожал.
Господь в неопалимой купине{129}, подумал я и, не говоря ни слова, нежно обнял мою отважную Джейн.
Неясные картины плывут, словно размытые, забрезжившие в утренней дреме воспоминания о снах. Столпотворения, пиры, рукопожатия и братские поцелуи с вельможами, со знатными сановниками, при каждом шаге звенящими шпорами и орденскими цепями, с наряженными в бархат и шелка посланниками и учеными. Прогулки по узким улочкам Праги, и всегда во главе кавалькады скачет Келли, прощелыга то и дело запускает пятерню в развязанный кошель и швыряет серебро в оттесненную к стенам восторженно вопящую толпу. Мы стали пражским чудом, скандалом, в городе только и разговоров что о нашей невероятной авантюре. Всевозможные небылицы, обошедшие всю Прагу, достигли и наших ушей. Мы прослыли богачами, владеющими несметными сокровищами и приехавшими из Англии для того, чтобы потехи ради водить за нос императорский двор и честных горожан, выдав себя за адептов герметического искусства. Это самая невинная и беззлобная басня из тех, какие про нас сложили.
Долгие изматывающие препирательства с Келли по ночам, после шумных пиров. Осоловевший от чрезмерных возлияний и обильных жирных яств, излюбленных чехами, едва держась на ногах, Келли плетется спать. Я трясу пьянчугу, схватив за грудки, трясу что есть силы, мое терпение лопнуло, нет мочи смотреть, как он корчит из себя невесть кого и швыряет деньгами налево и направо.
— Свинья! Мужлан! — кричу я. — Подобранный из милости крючкотвор, прозябавший в лондонских трущобах! Очнись! Возьми себя в руки! До каких пор это будет продолжаться? Весь серый порошок профукал! И половину красного!
— Зе-зе-зеленый… Зеле-ный ангел… скоро подкинет новую по-по-порцию. — И паршивец рыгает.
Заносчивость, сластолюбие, ослиное упрямство, с которым корноухий, дорвавшись до денег, каких в жизни не видывал, швыряет их на ветер, грубая, тупая спесь, бахвальство выскочки, — золото, дарованное Ангелом, пробудило от спячки всех этих нетопырей темной души Келли, проходимца с отрубленными ушами, и все они выпорхнули на свет. Пока мы терпели нужду, Келли был неплохим товарищем, он легко и весело переносил голод и прочие лишения, никогда не падал духом, но теперь с ним, второй раз в жизни вкусившим богатства и роскоши, просто нет сладу, буйно разгулявшегося кутилу никакими силами не обуздать.
Господу не угодно, чтобы драгоценное золото стало на нашей земле одним из заурядных металлов. Ибо сей мир есть загон для свиней…
Помимо моей воли снова меня повлекла некая неудержимая сила в узкие переулки еврейского квартала, на берег Влтавы, туда, где живет рабби Лёв, который, захохотав как безумец, осмеял мою веру в Ангела. Своим издевательским смехом рабби обратил меня в постыдное бегство, ибо при виде его желтого длинного зуба, одиноко торчащего во рту, разом остыл жар моей напыщенной веры…
Я брел куда глаза глядят и очутился возле одного из древних, высоких, словно башня, еврейских домов с проходным двором. В нерешительности остановился, раздумывая, куда теперь, и тут из черной подворотни кто-то шепотом меня окликнул:
— Сюда! Здесь пролегает путь к вашей цели!
И я иду на зов незримого.
В темной подворотне меня вдруг окружают — я чувствую — чужие люди. Что-то шепча, оттесняют в какой-то боковой ход, подталкивают к обитой железом двери и ведут по длинному сумрачному подземному коридору. Под ногами настил из трухлявых досок, с которых при каждом шаге поднимается сухая пыль. Сверху сочится слабый свет — высоко над нашими головами изредка виднеются узкие оконца вроде щелей. Становится страшно: я угодил в ловушку! Чего от меня потребуют? Останавливаюсь. Люди плотно окружают меня, они вооружены, на всех лицах маски. Есть у них и предводитель. Он снимает маску. Передо мной физиономия честного вояки.
— Приказано императором, — говорит он.
Я попятился.
— Арест? За что? Имейте в виду, у меня имеется охранная грамота ее величества королевы Англии!
Офицер качает головой и жестом велит идти дальше.
— Что вы, сэр, какой арест! — говорит он. — У императора есть резоны, коли он не хочет предавать огласке ваш визит. Его величество ждет вас. Следуйте за нами!
Подземный ход заметно идет под уклон. Последние проблески света исчезают. Дощатого настила уже нет. Под ногами скользкая жижа. Стены сырые, источающие запах плесени, небрежно выровненные лопатой.
Стоп! Мои сопровождающие тихо переговариваются. Я приготовился к смерти — внезапной, невообразимой, чудовищной… Мне давно ясно, что мы находимся в потайном подземном ходе, о котором много толкуют в городе: он проложен под Влатвой и ведет от Старого места в Градчаны. Его вырыли по приказанию Габсбургов, а когда дело было сделано, всех до единого землекопов, работавших здесь, утопили в водах Влтавы, чтобы не проговорились, где скрыты вход и выход.
Вдруг загорается факел, и вот уже вспыхнули другие, их много, в ярком свете я вижу, наверху, над головой, — свод штольни, вроде тех, какие пробивают в рудниках. Кое-где свод, вырубленный в скальной породе, подпирают крепкие деревянные столбы. Изредка слышатся глухие раскаты. Кажется, гром гремит где-то далеко над нашими головами. Мы идем по нескончаемо длинному подземному коридору, среди тошнотворного запаха гнили. Вспугнутые крысы шныряют под ногами. На грудах пыли и в трещинах стен шевелятся потревоженные нашими шагами отвратительные ползучие твари. Нетопыри снуют в воздухе, пламя факелов опаляет их черные крылья.
И наконец путь начал подниматься в гору. Вдали мелькнул голубоватый отблеск. Факелы гаснут. Привыкнув к сумраку, я вижу, что солдаты оставляют их, сунув в железные кольца, приделанные к стене.
Под ногами опять деревянный настил. Подземная галерея поднимается все круче, кое-где мы шагаем по ступенькам. Где мы сейчас и где выйдем наверх, Господь ведает… Но вокруг уже дневной свет! И вдруг снова — стой! Двое с трудом поднимают железный люк в потолке. Мы выбираемся наверх и оказываемся в тесной, по-нищенски убогой кухне, — мы вскарабкались по каминной трубе, похожей на шахту колодца. Должно быть, мы в горняцкой хижине или каком-то другом жилище бедняков. Теснота такая, что не повернуться, дверца, через которую мы выходим, низкая, прихожая и вовсе крохотная, а из нее я протискиваюсь в каморку. Один — провожатые бесшумно скрылись…
Император Рудольф восседает в громадном кресле, занимающем добрую половину комнатки, на нем та же черная хламида, что и в день нашей первой встречи в Бельведере.
За окном, у которого он сидит, пышно цветут левкои, залитые теплым золотом послеполуденного солнца. В комнатке уютно, светло. Душе здесь привольно и весело, все настраивает на радостный и беззаботный лад. Осматриваясь в этом тихом приюте, где хорошо бы еще повесить клетку с чижиком, я чуть не засмеялся, — вот куда привел темный и страшный, дышащий смрадом убийств подземный ход!
Император молча кивнул и взмахом желтоватой руки остановил мои изъявления почтительности. Велел садиться, прямо напротив него стоит такое же большое удобное кресло. Послушно сажусь… Настает безмолвие.
За окном шелестят старые деревья. Взглянув туда, я чувствую еще большую растерянность — совершенно не понимаю, что это за уголок Праги. Куда же я попал? Вид из окна отчасти закрывают верхушки деревьев, за ними поднимается крутой горный склон. Значит, дом прилепился к склону над глубоким ущельем или оврагом… Олений ров! — в который раз меня выручает мой внутренний голос.
Наконец император неторопливо распрямил сгорбленную спину.
— Я повелел доставить вас сюда, магистр Ди, поскольку мне стало известно, что вы весьма преуспели, добывая золото на ваших алхимических приисках. Если, конечно, вы и ваш приятель не прожженные негодяи.
Я промолчал, думая про себя: молчание лучше всего выразит мое превосходство над обидчиком, сознающим, что на дуэль его не вызовешь, как бы ни хотелось. Император, словно прочитав мои мысли, дернул головой.
— Ну хорошо, научились получать золото. Мне давно нужны такие мастера. Сколько запросите?