Светя себе смоляными факелами, мы спускаемся по железной лестнице, ей не видно конца, она уходит в непостижимую черную тьму. Келли идет первым, за ним моя жена Джейн, последним я. Лестница подвешена на стальных скобах, вбитых в стену, но стена не сложена из кирпича или камня, это скальная порода. Может быть, мы в пещере, оставшейся с древнейших времен, вымытой в горной породе бурной подземной рекой? Ныне над ней стоит дом доктора Гаека. Но воздух не влажный и затхлый как в речных гротах. Мертвый воздух, сухой, точно в пустыне, настолько сухой, что язык прилипает к гортани, хотя мне холодно, холод пронизывает, с каждым шагом холод все нестерпимей, а мы спускаемся все ниже, все глубже… Вдоль стен поднимается удушливый запах, должно быть, его источают высушенные травы и привезенные из дальних стран целебные вещества и снадобья, доктор Гаек хранит их там, внизу; в горле першит, я захожусь в приступе жестокого кашля. Стены из матово-черного, ровно отесанного природного камня. Но мне виден лишь небольшой кружок света от факела, а вокруг все тонет во тьме, убивающей свет, и тишине, в которой глохнут любые звуки. Кажется, будто я спускаюсь в беспредельные глубины самой вселенной. От двери, где начался наш путь, теперь, наверное, около тридцати футов, и вдруг я чувствую — под ногами земля. Ноги вязнут по щиколотку в мягкой черной пыли, летучей как пепел, взметающейся при каждом шаге.
Бледными призраками выступают из густого мрака большой стол, бочонки и мешки с лекарственными травами. Головой я задеваю что-то свисающее сверху, раздается лязг… Глиняный светильник, подвешенный на железной цепи, конец которой теряется в непроглядном мраке. Келли зажигает его, тусклый свет слабо озаряет только лица и плечи.
Постепенно передо мной выступают очертания серого куба, высотой мне по грудь, мы подходим ближе и видим: это сложенный из камня парапет в виде квадрата, каждая сторона его длиной примерно как лежащий человек, а за ограждением — шахта, зияющая черная бездна. Вспоминается колодезь святого Патрика.
Доктор Гаек говорил мне об этой шахте, упомянул и о том, что в народе о ней рассказывают жуткие легенды. Измерить ее глубину невозможно. Не только в Праге, во всей Богемии народ верит, что шахта ведет прямо к центру земли, где тихо плещет круглое озеро, вода в нем зеленая, точно в море, а посреди озера — остров, а на острове том живет Гея, мать ночи. Много раз пытались посветить в шахту, но спущенные на веревке факелы на небольшой глубине гаснут, их душат ядовитые миазмы мрака.
Я обо что-то споткнулся, поднимаю увесистый камень величиной с кулак, бросаю его в пропасть. Перегнувшись через парапет, мы прислушиваемся. Тишина, тишина… ни единого, даже слабого шороха, который означал бы, что камень упал на дно. Он беззвучно канул в бездну, в поглотившую его пустоту…
Вдруг Джейн резко наклоняется вперед, поспешно схватив за руку, я отталкиваю ее от парапета.
— Ты что?! — хотел крикнуть, но воздух до того сухой, что из пересохшей глотки вырвался лишь хриплый шепот.
Джейн молчит. На ее лице застыла гримаса ужаса.
Потом, сидя на ящике у старого, изъеденного древоточцем стола, я не выпускал ее руки, ледяной, закоченев шей в невообразимом, пронизывающем до костей холоде.
Келли взбудоражен, на него нашло странное беспокойство — верный признак того, что Ангел, незримый, уже приближается, — Келли забрался на сложенный неподалеку штабель из набитых мешков и уселся наверху, скрестив ноги; голова с торчащей кверху острой бородкой закинута, глаза он закатил — видны лишь блестящие, как молочное стекло, белки. Келли сидит высоко, его лицо слабо освещает лампа, в которой пламя застыло, будто обратилось в лед, тронутое леденящим дыханием призрака. Тень от носа лежит на его лбу черным треугольником, будто глубокое отверстие в черепе.
Я дожидаюсь момента, когда дыхание Келли станет редким, — можно будет приступить к заклинанию Ангела; пока все идет так же, как во время наших собраний в Мортлейке.
Мои глаза словно прикованы к черной тьме над колодцем — внутреннее чувство говорит, оттуда, из-за каменного ограждения мне явится некое видение. Я жду, когда же заструится зеленый свет, но тьма как будто сгущается еще больше. Да, так и есть, тьма стала гуще и чернее, никакого сомнения! Теперь это слиток такой непроглядной, невообразимой, неописуемой черноты, что мрак, застилающий незрячие глаза слепца, был бы светлыми сумерками в сравнении с нею. Даже темень вокруг кажется теперь сероватой. А в черном слитке проступают очертания женского тела, оно повисает над бездонным колодцем точно трепещущее марево, летучее облако дыма. Но сказать: я вижу ее — нельзя, если вижу, то как бы сокровенным зрением, а не глазами. Фигура становится все более отчетливой и ясной, хотя на нее не падает даже слабый отсвет лампы, она ярче всего, что я когда-либо видел в реальном мире. Женское тело, непристойное и все же прекрасное, дикарская, ошеломляющая, чужеродная красота. На ее плечах голова львицы. Так это художество! Не живое существо, а истукан, идол, должно быть — египетский… статуя богини Сехмет. Неописуемый страх охватывает душу, парализует волю — в моих мыслях крик: Черная Исаида Бартлета Грина!{136} Но ужас разжимает свою хватку, ибо он бессилен перед чарами губительной красоты, исходящими от богини и уже завладевшими мной. Я готов вскочить и броситься к ней, дьяволице, ринуться головой вниз в бездонное жерло у ее ног, теряя рассудок от… от… нет имени у этой неистовой жажды гибели, вонзившей в меня острые когти. И тут где-то поодаль начинает слабо мерцать тусклый зеленоватый свет, его исток я не обнаружил: он струится как будто со всех сторон, мутный, заливающий все вокруг зеленый свет… Богиня с головой хищной кошки исчезла.
Келли дышит медленно, спокойно и хрипло. Пора произнести заклинания, которые много лет тому назад открыли мне добрые духи; слова неизвестного варварского языка, но я знаю их наизусть, как «Отче наш», они у меня в крови, давно, ах, как давно… Господи, как давно!
Сейчас произнесу вслух… И вдруг чувствую — от страха не могу слова вымолвить. Мне передался страх Джейн? Ее рука не дрожит — судорожно дергается! Я набираюсь мужества — пути назад нет! Келли ведь сказал, нынче во втором часу пополуночи Ангел даст некое особое приказание и… и откроет последнюю тайну, о которой я столько лет молил так истово, так горячо, со всею страстью, со всем жаром сердца. Я набираю воздуха, сейчас, сейчас я произнесу первое заклинание… как вдруг словно где-то вдали вижу… кто это?.. Рабби Лёв, и в руке у него — жертвенный нож. А над оградой бездонного колодца вновь на мгновение возносится Черная богиня, в левой руке у нее небольшое зеркальце, в правой тускло мерцает, словно оникс, некий удлиненный предмет, похожий на обращенное кверху острие копья или кинжал. Миг — и оба видения растворились в ярчайшем зеленом сиянии, оно волной нахлынуло с той стороны, где сейчас Келли. Оно ослепляет, я зажмуриваюсь, и кажется, будто мои глаза закрылись навеки и навеки померк для них земной свет. Но это не страх смерти — я чувствую только, что умираю, сердце замолкло, упокоилось, и я громким голосом произношу заклинание.
Потом я поднял глаза… Келли исчез! Там наверху, на штабеле из мешков, кто-то сидит и ноги скрестил, как Келли, да, это его ноги, в ярком зеленом сиянии хорошо видны знакомые грубые башмаки, но и тело, и лицо теперь другие. Непостижимое, загадочное превращение — это же Ангел, Зеленый ангел сидит там, наверху, скрестив ноги в точности как… дьявол, каким его в древности изображали персидские мандеи{137}. Он теперь совсем не тот великан, каким всегда мне являлся, но лик, столь памятный лик, остался прежним — грозным, величественным и внушающим ужас.
Тело Ангела начинает сверкать, становится прозрачным, как огромный изумруд, раскосые глаза светятся, точно ожившие лунные камни, на тонких изогнутых губах застыла прекрасная и загадочная улыбка.
Рука Джейн — закоченела и словно неживая. Джейн умерла? Да, умерла, как и я сам, подсказывает мне разум. Она ждет, как и я сам, — я это знаю и чувствую, — ждет неведомого, страшного приказания.
Чего потребует Ангел? — этот вопрос не дает мне покоя, — нет, уже нет, потому что я уже знаю, каким будет ответ, но мое глубинное «знание» не достигает разума, не становится отчетливой мыслью… Я… улыбаюсь.
И тут уста Зеленого ангела разомкнулись, и я слышу слова… Слышу? И понимаю? Да, вероятно, понимаю, — кровь вдруг застыла в жилах! Жертвенный нож, который я разглядел в руке рабби, кромсает мою грудь, мое нутро, сердце, всю мою плоть, рвет кожу и ткани, впивается в мозг. И словно подручный палача, некий голос в моих ушах медленно, изуверски медленно и громко ведет счет пытке: один, два, три… и так до семидесяти двух…
Сколько столетий пролежал я, как окоченелый труп? И очнулся лишь для того, чтобы услышать ужасный приказ Ангела? Этого я не знаю. Знаю только, что сжимаю в руке холодные как лед пальцы моей Джейн и безмолвно молю: пусть окажется, что она мертва! Незатухающим огнем жжет меня повеление Зеленого ангела:
— Поскольку вы поклялись беспрекословно повиноваться, я открою вам тайну всех тайн, но прежде вы должны отринуть все, что есть в вас человеческого, дабы уподобиться божествам. Тебе, Джон Ди, верный слуга мой, повелеваю! Жену свою Джейн отведи на ложе моего слуги Эдварда Келли, дабы и он мог владеть ею себе на радость как земной муж женою земною, ибо вы братья, скованные единой цепью, и скована с вами Джейн, твоя жена. Триединство ваше да пребудет во веки веков в царстве Зеленом! Радуйся и ликуй, Джон Ди!..
Еще и еще, все мучительнее истязает жертвенный нож душу и тело, и я взываю к Богу, исходя беззвучным криком в мольбе об избавлении от жизни и сознания.
Вздрогнув от острой боли, я поднимаю голову… я сижу, скорчившись в кресле за письменным столом, и, стиснув онемевшими пальцами, держу перед собой черный кристалл Джона Ди. Искромсал и меня жертвенный нож! Изрезал на семьдесят два куска! Боль, жестокая нестерпимая боль настигла и меня, она жжет, режет, ее острые лезвия подобны слепящим лучам, пронзающим бесконечное пространство, бесконечное время… Кажется, она длится уже многие и многие световые годы, одолевая межзвездные дали, и нет ей ни конца, ни предела…