а руку своего гостя.
— Знаешь, иногда мне кажется, он — дьявол. Умоляю тебя, Тадеуш, не думай о нем! Хотя нет. — Она истерически захохотала. — Все это чушь. Никакой это не дьявол. Он всего лишь сумасшедший. Ясное дело. Или… или актер. Или и то и другое.
Она изготовилась рассмеяться еще раз, но у нее лишь чуть дрогнули губы.
Лейб-медик видел, как ее бросило в странный озноб, как задрожали беззубые челюсти.
— Разумеется, он больной человек, — спокойно сказал Пингвин. — Но временами бывает в своем уме. Именно в такой момент я и хотел бы побеседовать с ним.
— Он всегда не в своем уме, — буркнула Богемская Лиза.
— Не ты ли сама вчера сказала, что он ходит по кабакам и дурачит людей?
— Да, представляется.
— Но для этого надо обладать ясным рассудком.
— Ему это не дано.
— Вот как… Гм… Но вчера он был в гриме! Неужели он, сам того не ведая, разукрасил себя? Или, может быть, кто-то его гримирует?
— Я.
— Ты? Для чего?
— Чтобы его принимали за артиста и он мог подзаработать. И чтобы его больше не сажали в каталажку.
Пингвин недоверчиво уставился на старуху. «Не может же этот Зрцадло быть ее сутенером, — размышлял он. Приступ сострадания окончательно миновал, и лейб-медик уже не чувствовал ничего, кроме отвращения к хозяйке и ее убежищу. — Вероятно, она живет на те гроши, что приносит лицедей. Ну конечно, так оно и есть».
Богемская Лиза тоже вдруг переменилась. Она извлекла из кармана кусок хлеба и принялась угрюмо жевать.
Господин императорский лейб-медик смущенно переминался с ноги на ногу. В нем закипала злость — угораздило же его притащиться в эту дыру.
— Если хочешь уйти, удерживать не стану, — пробурчала старуха, нарушив долгое тягостное молчание.
Императорский лейб-медик быстро схватил шляпу и, словно сбросив гору с плеч, подался к двери.
— И то правда, Лизель, время не ждет… Я… э-э… как-нибудь зайду тебя проведать.
Он машинально полез в карман за кошельком.
— Я же сказала тебе — в деньгах не нуждаюсь, — сердито напомнила хозяйка.
Он вытащил руку и уже на пороге попрощался:
— Ну что ж. Храни тебя Бог, Лизель!
— Бывай, Тад… Пингвин, бывай!
На улице лейб-медика ослепило яркое солнце, и он с искривленным от злости лицом поспешил к дрожкам, чтобы поскорее убраться с Нового Света и к обеду быть дома.
Глава третьяДалиборка
На тихий, обнесенный каменной стеной двор Далиборки{4} — серой башни с гладоморней — легли косые тени старых лип, и предвечерний прохладный сумрак уже окутывал домик смотрителя, где жил ветеран Вондрейц со своей чахнувшей в подагре женой и приемным сыном Оттокаром, девятнадцатилетним студентом консерватории.
Старик сидел на скамейке, склонившись над горкой медных и никелевых монет, которые он разбирал и подсчитывал, — на подгнившей доске лежала его дневная выручка, то бишь чаевые, полученные от посетителей башни. Всякий раз, когда счет доходил до десяти, он наносил черту на песке своей деревянной ногой.
— Два гульдена восемьдесят семь крейцеров, — недовольный итогом, проворчал он, обращаясь к приемному сыну, который, прислонясь к дереву, старательно обрабатывал щеткой свои черные брюки, залоснившиеся в коленях до зеркального блеска. Затем старик, повернувшись к открытому окну, громко, по-военному доложил о выручке прикованной к постели жене. После этого он как-то обмяк, как бы окоченев с опущенной облысевшей головой в щучке — серой фельдфебельской фуражке, — подобно марионетке, у которой порвалась животворная нить; полуслепые глаза неподвижно смотрели на песок, усеянный липовым цветом, напоминавшим множество мертвых стрекоз.
Он не заметил — даже веки не вздрогнули, — как молодой человек взял со скамьи футляр со скрипкой, надел бархатный берет и направился к воротам, заштрихованным по казарменному образцу черными и желтыми полосами. Инвалид и ухом не повел, когда Оттокар попрощался с ним.
Студент двинулся было вниз, к Туншенскому переулку, на который выходил узкий торец мрачного дворца графини Заградки, но, сделав несколько шагов, остановился, словно одернутый какой-то мыслью. Он взглянул на свои старенькие карманные часы, резко развернулся и, не разбирая дороги, какими-то тропками вдоль Оленьего рва стал быстро подниматься к Новому Свету. Вскоре он без стука в дверь переступил порог лачуги Богемской Лизы…
Старуха была настолько погружена в воспоминания о своей юности, что долго не понимала, чего от нее хотят.
— Будущее? Что еще за будущее? — с отсутствующим видом бормотала она, улавливая лишь концы его фраз. — Нет никакого будущего!
Она недоуменно обводила взглядом всю его фигуру. Ее явно сбивал с толку подвязанный шнуром черный студенческий китель.
— А почему нет золотых галунов? Это же гофмаршал?! — вполголоса вопрошала она. — Ах, вон оно что! Пан Вондрейц-младший желает знать будущее. Так-так.
Только теперь до нее дошло, чего ради он пришел. И уже не тратя слов понапрасну, она подошла к комоду, наклонилась и вытащила из-под него какую-то доску, обмазанную красноватым пластилином. Старуха положила ее на стол и протянула студенту деревянный грифель.
— Вот! А теперь тычьте, пан Вондрейц! — сказала она. — Справа налево. Только не считайте! Думайте лишь о том, что хотите знать!.. В шестнадцать рядов. Один под другим.
Оттокар взял палочку, задумчиво сдвинул брови, в нерешительности замялся, а потом вдруг, побледнев от волнения, подскочил к доске и в неистовом порыве дрожащей рукой начал усеивать мягкую массу вереницами лунок.
Когда он закончил, Богемская Лиза подсчитала и мелком перенесла эти точки, распределив по рядам, на некое подобие аспидной доски. Оттокар напряженно наблюдал, как хозяйка соединяет их в определенные геометрические фигуры так, что в результате получился четырехугольник, поделенный на множество частей. При этом она механически приговаривала:
— Это, стало быть, матери, дочери, племянники, свидетели, красный, белый и судья, драконий хвост и голова дракона… Все точно по законам старинного чешского искусства гадания… Нас научили ему сарацины, до того как были уничтожены в боях у Белой горы. Задолго до княгини Либуше… Да-да, у той самой Белой горы{5}, напоенной кровью людской… Чехия — очаг всех войн… Она и по сей день такой очаг, и всегда им пребудет… Ян Жижка, наш вождь Жижка, слепой воин!
— Что Жижка? — не удержавшись, перебил студент. — Там есть про Жижку?{6}
Старуха оставила вопрос без внимания.
— Будь Влтава не такой быстрой, — продолжала она, — мы жили бы на алой от крови реке.
И вдруг в ее голосе зазвучала какая-то сатанинская веселость:
— А знаешь, детка, почему в реке так много пиявок? От истоков до самой Эльбы нет такого камня, под которым не таились бы эти кровососы. А все потому, что прежде река катила кровавые волны. И маленькие твари ждут своего часа, потому что знают: придет день, когда они снова будут жировать… Что это?..
Она выронила мелок и в изумлении поглядывала то на молодого человека, то на вычерченные фигуры.
— Что это? Да ты никак хочешь стать владыкой мира?
Старуха испытующе посмотрела в темные, сверкающие лихорадочным огнем глаза студента.
Он ничего не ответил, но от нее не укрылось, как судорожно ухватился он за столешницу, словно боясь пошатнуться.
— Я давно приметила, что ты завел шашни с Боженой из дома барона Эльзенвангера.
Оттокар протестующе мотнул головой.
— Ага, стало быть, дело прошлое. Ну, если она настоящая чешская девка, злом тебя не помянет. Даже прижив ребенка… А вот этой, — старуха указала на одну из фигур, — остерегайся… Она кровь сосет… Она тоже чешка, но древней опасной породы.
— Неправда, — хрипло произнес студент.
— Неужели? Ты так думаешь? Она из княжьего рода Борживоев, верно тебе говорю. А ты… — она задержала задумчивый взгляд на узком смуглом лице молодого человека, — … а ты… ты… тоже из Борживоев. Оттого-то двое и тянутся друг к другу, точно железо и магнит… Ну, будет нам вчитываться в знаки.
И старуха стерла рукавом рисунок на доске, прежде чем студент успел удержать ее.
— Только смотри, не стать бы тебе железом, а ей магнитом, иначе ты пропал, малыш. В роду Борживоев{7} от века убивали друг друга и грешили кровосмешением. Вспомни о судьбе Святого Вацлава!{8}
Студент попытался улыбнуться:
— Вацлав Святой — не из рода Борживоев, а уж я тем более. Я — всего лишь Вондрейц, фрау… фрау Лизинка.
— Никогда не говорите мне: фрау Лизинка! — Старуха яростно стукнула кулаком по столу. — Я тебе не фрау! Я шлюха… Фройляйн я!
— Мне хотелось бы только узнать, — робко пролепетал студент, — что вы имели в виду, когда говорили про владыку мира и про Яна Жижку…
И тут скрип половиц за дверью заставил его прерваться. Он обернулся и увидел, как в проем протискивается мужская фигура — огромные черные очки, не по росту длинный сюртук с нелепо вздыбленными плечами, что, видимо, имитировало горб; ноздри раздуты ватными пробками; огненнорыжий парик и такой же лисьей масти бакенбарды, явно приклеенные, о чем можно было догадаться за версту.
— Тысяча извинений, почтеннейшая пани! — неумело измененным голосом произнес незнакомец, обращаясь к хозяйке. — Будьте добреньки… прошу пардону, если обеспокоил… молвите только словечко: не был ли тут, часом, господин императорский лейб-медик фон Флюгбайль?
Старуха беззвучно усмехнулась.
— Будьте добреньки… позвольте полюбопытствовать… мне сказали, он сюда нынче визитировал.
Богемская Лиза, точно статуя, сохраняла все ту же гримасу.
— Я должен господину лейб-медику…