— Что с вами, дорогой друг, отчего замолчали? Вот уже несколько минут — ни слова, и смотрите куда-то в пространство, мои прилежные разъяснения насчет некоторых фригийских культов не удостаиваете вниманием. Я тут разливаюсь, в суетном самомнении вообразив, что рассказ мой интересен не меньше, чем доклад настоящего немецкого профессора, а вы посреди лекции взяли да заснули! Друг дорогой, куда ж это годится?
— Так я… Я правда?..
— Правда, правда. Заснули, и мне кажется, крепко, любезный друг. Ну что ж, попробую, — княжна засмеялась, словно метнув в меня пригоршню бисера, — попробую обмануть свою не в меру чувствительную натуру и считать, что дело не в докладе, а в том, что ваш интерес к греко-понтийской культуре был притворным. Выходит, мой ораторский пыл пропал втуне.
— Княжна, в самом деле, не могу взять в толк… — заикаясь, начал я оправдываться. — Просто не понимаю, как… Очень прошу меня простить… Но все-таки невероятно, неужели я так обманулся: ведь статуя львиноголовой богини, она… — По лбу у меня ползли капли пота. Пришлось вытащить платок.
— Ах, конечно, тут слишком жарко! — оживилась княжна. — Не взыщите, дорогой друг! Я, знаете ли, очень люблю тепло. Тем более вам будет приятно выйти отсюда и вместе со мной встретить гостя, о котором сейчас доложили, не правда ли?
От недоуменного вопроса я вовремя удержался, не то подтвердились бы подозрения, что я заснул в разгар доклада, однако любезная хозяйка, видимо, прочитала мои мысли:
— В передней ждет Липотин. Вас не стеснит его присутствие? Ведь он наш общий знакомый.
Липотин! Ну, тут я, кажется, опомнился и по-настоящему собрался, вернув себе самообладание.
Не знаю, как описать… было такое ощущение, точно я вынырнул на поверхность… Но где же зеленоватый свет? Только что все вокруг тонуло в странной мерцающей дымке, а теперь… Над диваном, на котором возлежала княжна, висел персидский «келим», собранный складками наподобие шторы; а тут и сама хозяйка вскочила и распахнула не замеченное мной окно. В столбе теплого предвечернего света заплясали золотистые пылинки.
Стиснув зубы, я кое-как отбил натиск бросившегося на меня войска — сомнений, вопросов, укоров совести, и следом за княжной вышел в гостиную; заждавшийся Липотин шагнул навстречу, спеша поздороваться.
— Мне бесконечно жаль, — заговорил он, — нарушать первый прием, оказанный моей глубокочтимой покровительницей столь долгожданному гостю! Однако, по моему убеждению, всякий, кто однажды посетил столь достопримечательные покои, впредь не упустит случая вновь переступить сей порог. Мой досточтимый друг, поздравляю!
Меня все еще терзали подозрения, я — тщетно! — подстерегал взгляд или жест, который выдал бы тайный сговор. При отрезвляюще ясном свете в гостиной с заурядной, ничем не примечательной обстановкой княжна снова стала благовоспитанной дамой, гостеприимной хозяйкой виллы, встречающей старого знакомого. Даже платье, отлично сидевшее на ней и на редкость изысканное, уже не казалось каким-то необыкновенным, — приглядевшись, я сообразил, что сшито оно из шелковой, очень дорогой парчи, вот и весь секрет.
Княжна с мимолетной улыбкой подхватила:
— Боюсь, Липотин, у нашего друга не самое благоприятное впечатление обо мне как хозяйке. Вообразите, я не нашла для гостя лучшего развлечения — вздумала прочесть научную лекцию. Разумеется, гость задремал!
Смех, подшучивание над всем, что попадалось на язычок, — беседа пошла бойко. Княжна упрямо твердила, дескать, она пренебрегла своим наивысшим долгом — обязанностью женщины и хозяйки, ведь она забыла — ну просто из головы вон! — не только сласти предложить, но и чашечку черного кофе! Однако оплошность случилась лишь потому, что княжне не терпелось похвалиться перед таким прекрасным, редким знатоком, каким оказался ее гость, то бишь я, своими знаниями, хотя, конечно, они лишь заимствованы у настоящих ученых. Да, продолжала она, никогда нельзя потчевать жертву, то есть слушателя, ученым докладом, прежде не дав ему подкрепиться кофе, напитком, который так чудесно бодрит, подстегивает сердце… Было и много других шуток в том же роде. Я покраснел от стыда, вспомнив свои чудовищные фантазии, которым предавался в то время, когда хозяйка дома была убеждена, что я заснул!
Как назло, в эту самую минуту я, поймав на себе косой взгляд Липотина, понял, что старый антиквар, с его лисьим чутьем, похоже, догадался, почему я смущен, — и смутился еще сильнее. Хорошо хоть, княжна вроде ничего не заподозрила, а видя мою скованность, надеюсь, решила, что я все еще не взбодрился после сонной одури, сморившей меня в духоте увешанного коврами шатра.
Из этой тягостной ситуации меня выручил Липотин. Пряча плутовскую ухмылку, он спросил княжну, не утомился ли ее гость до изнеможения, поскольку прежде всего ему предложили осмотреть замечательные коллекции — тогда, мол, в его усталости нет ничего удивительного, ибо это богатейшее собрание вещей поистине умопомрачительной ценности. Но княжна, заломив руки в комическом отчаянии, ответила, ах нет, ничего подобного она не предлагала, и подняла Липотина на смех, дескать, как ему такое в голову пришло, да и сколько бы понадобилось времени, она не осмелилась, разве можно…
Я сообразил: вот подходящий момент, чтобы наконец восстановить изрядно пострадавшую репутацию, и принялся умолять, а Липотин мне вторил, о милости — позволении увидеть коллекцию, о которой слышал прямо-таки фантастические рассказы, и в шутку предложил устроить мне проверку на внимание, причем в самых далеких от моих интересов областях или по темам, с которыми я знаком в лучшем случае как дилетант.
Княжна уступила просьбам, и мы снова направились во внутренние покои, не переставая болтать о пустяках; по-видимому, мы перешли в другое крыло виллы и тут неожиданно оказались в длинном зале, вроде галереи.
Вдоль стен стеклянные витрины, а на самих стенах не найти пустого пятнышка — всюду словно тусклым зеркальным мерцанием поблескивали стальные доспехи. Мертвые коконы неких гигантских людей-насекомых, они стояли бок о бок, длинными рядами и, казалось, замерли в бесплодном ожидании — вдруг грянет слово приказа, что вновь оживит их. А между ними и наверху висели рыцарские шлемы с забралом и глухие, шишаки, кольчуги, инкрустированные панцири, латы вороненой стали, украшенные чеканкой щиты, — в основном, если первое впечатление не обманывало, азиатского и восточноевропейского происхождения. Никогда еще я не видел столь богатой оружейной палаты, поражающей обилием драгоценнейшего оружия с золотыми инкрустациями, изукрашенного камнями, от короткого меча «скрамасакса» — оружия меровингских рыцарей{144} до щитов и кинжалов сарацинов, изделий искусных арабских оружейников, персидских мастеров эпохи Сасанидов{145}, турецких кузнецов, кавказских… Странное чувство пробуждала эта сверкающая коллекция, фантастическое впечатление чего-то застывшего и в то же время живого, дышащего грозной силой, словно всюду здесь, и вдоль стен, и на самих стенах, замерли существа, погруженные в летаргический сон, но еще более странной, еще более фантастической показалась мне в эту минуту хозяйка, собравшая в своей коллекции всевозможные орудия убийства, с какими бросаются на врага мужчины, — княжна, в своем экстравагантном модном платье, гибкая, грациозная, переходила от одного экспоната к другому и со знанием дела давала пояснения, словно гид или ученый эксперт. Женщина, капризная светская дама — со страстью собравшая целый арсенал орудий убийства и пытки!
Было, впрочем, не до наблюдений. Княжна толково и очень живо рассказывала об интересах и увлечениях своего покойного отца-коллекционера и своих собственных. Она уверенно выбирала и показывала нам ценнейшие предметы, поистине исключительные редкости, однако мне запомнились, естественно, лишь немногие. А вот сразу бросилось в глаза то, что эта коллекция существенно отличалась от всех известных мне частных собраний подобного рода. Князь, вероятно, чудаковатый старик, явно предпочитал оружие необычного происхождения, с удивительной историей, особой судьбой. Как видно, он прежде всего собирал всевозможные исторические диковины, питая подлинную страсть коллекционера к овеянным легендами древним находкам. В коллекции были — трудно поверить! — щит Роланда{146}, секира Карла Великого{147} и, на потемневшем алом бархате, копье сотника Лонгина{148}, начальника римских солдат на Голгофе… Здесь был и волшебный кинжал, которым китайский правитель Сунь Дянсэн{149} прочертил на земле линию, обозначив западные пределы своих владений, вдоль нее затем был вырыт ров, и границу эту ни один кочевник не посмел перейти; лишь желая прославиться и увековечить память о себе, императоры более поздних времен возвели там Великую Китайскую стену, хотя в этом не было нужды, ведь первоначальная граница была магической… А дальше — грозно сверкает дамасский клинок халифа Абу Бекра{150}, тот, которым он собственноручно обезглавил семьсот сирийских евреев, не прерывая кровавой бойни даже для минутной передышки… Казалось, не будет конца этому оружию, которое некогда принадлежало величайшим воителям трех земных континентов, этим клинкам, столько раз обагрявшимся кровью, овеянным столькими чудовищными легендами…
На меня снова навалилась усталость, стало трудно дышать, как будто от немых, но безмерно красноречивых экспонатов струились незримые вредоносные флюиды; Липотин, взглянув на меня и что-то сообразив, шутливо обратился к княжне:
— Не угодно ли вам, сударыня, приняв парад столь великолепного войска, далее посвятить вашего терпеливого гостя в горестную тайну сей прекрасной коллекции и обнажить перед ним незаживающую рану коллекционерского сердца? По-моему, княжна, мы заслужили награду за труды!