Я не понял, на что он намекает, и, разумеется, не мог понять быстрых русских слов, которыми вполголоса обменялись мои спутники; их речь звучала ворчливой шипящей тарабарщиной. Потом княжна с улыбкой сказала:
— Извините! Липотин осаждает меня просьбами насчет копья. Того копья, — я еще думала раньше, что вы его владелец, вы, конечно, помните!.. Я должна в конце концов объясниться, не правда ли? Должна, и прекрасно это понимаю. Быть может, когда вы узнаете тайну, как сказал Липотин, горестную тайну рода Хотокалюнгиных, вы все-таки… Ах, очень, очень надеюсь, что вы все же…
Меня разобрало зло: вот, опять началось! Старая песня, ну что за удовольствие морочить мне голову из-за этого загадочного копья, опять жди мистификации, а заодно и нового повторения сегодняшних двусмысленных неожиданностей. Но я и глазом не моргнул, а предельно сухо и кратко ответил, дескать, я весь внимание.
Княжна подвела меня к одной из высоких стеклянных витрин, я увидел раскрытый футляр, обитый изнутри бархатом, с углублением, в котором поместился бы, например, кинжал длиной сантиметров тридцать пять.
— Как вы могли заметить, у всех экспонатов моей коллекции имеется карточка — этикетка с кратким описанием на русском языке. Их составлял мой покойный отец, указывая происхождение оружия и связанные с ним примечательные события. Поскольку русского вы не знаете, я вам просто скажу: на этикетке мы обычно приводим связанные с экспонатом легенды. В жизни оружия случаются события порой более интересные, чем в судьбе людей, даже незаурядных, выдающихся. Вещи ведь живут дольше, чем люди, вот и успевают много чего повидать на своем веку. Отца завораживали судьбы оружия, поиски сведений о нем, и признаюсь вам, это… эта страстная сопричастность к истории «вещей», если уж принято так их называть, по наследству передалась и мне. Футляр, как видите, пуст. То, что должно здесь лежать, было…
— Похищено у вас! — Я вдруг догадался и даже вздрогнул от неожиданности.
— Н-нет, — она как будто заколебалась, — н-нет, не у меня. И, уточним, не похищено. Я бы сказала, исчезло при невыясненных обстоятельствах. Тяжело говорить об этом… В общем, здесь должно находиться оружие, которым отец дорожил больше, чем каким-либо иным раритетом, его утрату, считал он, никогда не удастся восполнить: чем-либо равноценным. И я разделяю горечь и досаду отца… На моем веку этот экспонат уже отсутствовал в отцовской коллекции, пустой бархатный футляр давал пищу моим детским мечтам, являлся мне в сновидениях. А отец, сколько я ни просила, не рассказывал, как случилось, что наконечник старинного копья исчез. После таких вопросов отец мрачнел и несколько дней пребывал в дурном настроении.
Княжна вдруг запнулась и как бы в рассеянности произнесла несколько слов по-русски, и, кажется, я расслышал «Исаида»; затем она продолжала:
— Но однажды — это было во время нашего бегства из Крыма, жить отцу оставалось несколько недель — он сказал: «Дочь моя, теперь ты должна взяться за дело и вернуть наше утраченное сокровище, иначе окажется, что все мои земные труды пропали впустую, а уж я во имя этой цели стольким пожертвовал, что смертному не вынести… Ты, дочь моя, обещана в жены пропавшему кинжалу, сделанному из копья, и однажды вы сыграете свадьбу». Вообразите, сударь, в какое смятение привели меня слова отца. Липотин, старый знакомый и доверенное лицо князя, подтвердит: когда мой умирающий отец заговорил о том, сколько лет жизни и сколько сил он отдал напрасным поискам пропавшего оружия, мы все были глубоко потрясены.
Липотин закивал головой, как фарфоровый китайский болванчик. Мне показалось, напоминание о тех событиях ему крайне неприятно.
Меж тем княжна достала связку крошечных ключиков, блеснувших точно сталь, отперла витрину, взяла пожелтевшую, почти бурую от времени карточку и прочла вслух:
— «Номер 793-6: наконечник копья. Материал — неизвестный сплав (предположительно, марганцевая руда, железо метеоритного происхождения и незначительное количество золота). Не слишком удачно переделан в клинок кинжала. Рукоять — изделие позднекаролингской эпохи{151}, не исключается однако иберо-мавританское происхождение; время изготовления — не позднее середины десятого века. Богатый декор: хризобериллы зеленые индийские, бирюза, аквамарины; три персидских сапфира. Получен дедом моим, Петром Хотокалюнгиным в дар от императрицы Екатерины Великой. Известно, что ранее входил в коллекцию западноевропейских раритетов, которые Иван Грозный получил предположительно из сокровищницы редкостей тогдашнего короля Англии». Это означает, — пояснила княжна, — что кинжал находился в английской сокровищнице во времена правления великой Елизаветы, королевы Англии. Есть и предание о нем, вот какое.
Некогда этот великолепный клинок был наконечником копья, а копье, бившее без промаха, принадлежало героическому властителю Уэльса Хьюэллу, прозванному Дат, что означает «Добрый». Обрел же Хьюэлл Дат это копье совершенно необычайным образом, благодаря волшебной помощи светлых, или белых, альвов, служителей Братства Садовников, которые, пребывая в незримом облике, правят судьбами людей. Белые альвы{152} слывут в Уэльсе могущественными природными духами. Хьюэлл Дат, очевидно, оказал им какую-то весьма важную услугу, и в благодарность князь альвов научил его, как смастерить волшебное копье. Для этого Хьюэлл Дат взял особый, не природой созданный камень, истолок его в порошок и, смешав со своей кровью, получил тесто, из которого вылепил наконечник копья. Когда же Хьюэлл произнес над ним тайные заклинания и колдовские заговоры, копье окрасилось в красновато-бурый цвет, как у гематита-кровавика, или красного железняка, и сделалось тверже любой стали, тверже самого твердого алмаза. А владелец копья навеки стал неуязвимым для любого оружия, непобедимым героем, достойным обрести высшую королевскую власть. Но мало того, теперь он мог не страшиться даже той иссушающей душу и тело смерти, которую насылает женщина… Наследники Хьюэлла Дата из поколения в поколение передавали эту легенду, род бережно хранил копье, уповая на его волшебную силу, и за долгие столетия Даты множество раз подтверждали, что не зря носят свое гордое имя. Позднее, когда имя изменилось и стало звучать «Ди», один из потомков Хьюэлла по своему постыдному легкомыслию утратил драгоценный клинок, позабыв о благом наставлении светлых альвов. Он позволил завлечь себя на дурной путь и, вняв дьявольскому наущению, вздумал любовными шашнями домогаться короны земного королевства — Англии. Этот человек лишился кинжала и тем обрек себя и весь свой род на бессилие, злосчастную судьбу и гибель, а на кинжал пало проклятие, от которого его освободит последний из потомков Хьюэлла, последний отпрыск погибшего рода, но только если он воскресит надежду, вернув кинжалу былой чистый блеск. Ибо, пока не искуплена вся до последней капли кровь, когда-либо обагрявшая копье Хьюэлла Дата, нет надежды и нет избавления самому Дату, ставшему звеном в цепи, ведущей в черную бездну гибели…
Тут Липотин перебил княжну и сказал, обернувшись ко мне:
— Между прочим, согласно другой легенде, если копьем завладеет русский, то Россия однажды станет властительницей всего света, если же англичанин, то Англия покорит Российскую империю. — И добавил, напустив на себя совершенно равнодушный вид: — Однако меня занесло в политику, а она вряд ли интересна или близка кому-то из нас.
Княжна, вероятно, не расслышала его замечания; положив на место пожелтевшую карточку с описанием кинжала, подняла на меня усталый, рассеянный взгляд, и мне показалось, что она с силой стиснула зубы… Наконец она снова заговорила:
— Теперь, друг мой, вы, наверное, понимаете, почему я бросаюсь по любому следу, который обещает возвращение кинжала, или копья Хьюэлла Дата, как его именует легендарное сказание, сохраненное моими предками. Что может раздразнить, увлечь и удовлетворить страсть коллекционера больше, чем обладание некой вещью, которую он раз и навсегда посадил под замок в своем надежном хранилище, если кто-то другой разыскивает эту вещь по свету и все свое счастье, всю жизнь и вечное блаженство связывает с тем, что… приняла, под свою опеку я, чем я… завладела!
Я был, можно сказать, не в состоянии скрыть от этой парочки яростное противоборство мыслей и чувств, переполнивших в эту минуту мою душу, а скрыть надо было любой ценой, это я понял мгновенно. Словно рассеялись последние клочья тумана, за которыми прежде пыталась скрыться от меня тайна судьбы моего предка Джона Ди, моего кузена Джона Роджера, да и моей собственной. Неукротимая радость и нетерпение, бескорыстное и потому опасное болтливое легкомыслие рвалось наружу, я чуть не выложил все свои соображения, догадки и намерения, однако удержался, что стоило немалого труда, и сохранил мину учтивой заинтересованности, точно гость, который лишь из вежливости снисходит до каких-то поблекших ныне сказок темной, суеверной эпохи.
В то же время меня испугала буквально сатанинская гримаса злорадства, появившаяся на лице княжны, когда она рассуждала о своих садистских наслаждениях, о том, что испытывает сладостные восторги, если удается обречь на бесплодное унылое затворничество вещь, которая где-то на воле могла бы, исполняя свое предназначение, вершить судьбы, спасать жизни, избавлять от гибели души. Нет, еще страшней: понимание того, что обрести подобную власть возможно, как раз и придает настоящую остроту азарту коллекционера, собиратель древних раритетов может испытать высшую радость и наслаждение, если удается оскопить, уничтожить созидательный принцип судьбы, вытравить плод, вынашиваемый жизнью во имя предреченного будущего, раз и навсегда истребить животворящую демоническую силу, последние остатки ее магической плодотворности, — это желание, по циничному признанию княжны, подхлестывало ее собственную страсть.
Асия Хотокалюнгина, по-видимому, почувствовала, что слишком разоткровенничалась. Нахмурившись, она молча заперла витрину и скучным, будничным тоном предложила закончить осмотр и покинуть галерею. И кажется, не пожелала услышать, во всяком случае не обернулась, полушутливую болтовню Липотина, когда тот вдруг всполошился: