— Тебе, старуха, не отдам! Тебе отдать — что кошке под хвост пустить! Не получишь! Нате, барышня! Скорей берите, скорей! Старая хищница явилась! Слышите, как она шипит, как мяучет и фыркает? Скорей, берите! Вот же, вот, вот, берите кинжал! И спрячьте получше. Если хищница до него доберется, всему конец, госпожа моя погибнет, и свадьбы не будет, и бедному, всеми забытому садовнику не жить… До сего дня сберег я кинжал. И государыню не предал. Сдержал слово, данное моей государыне. Никому не проговорился, откуда он у меня… Все, идите себе, люди добрые, идите!
По его требованию Джейн, словно во власти колдовства, приняла дар. Тут же к ней коршуном бросилась княжна, но Джейн ловко уклонилась и мигом спрятала кинжал под складками платья. В эту долю секунды лезвие сверкнуло тусклым кремнистым блеском прямо мне в глаза. И тогда-то глаза у меня раскрылись — это же чудесный клинок Хьюэлла Дата, кинжал Джона Ди!..
Сказать хоть слово я не решился. К княжне вернулось самообладание. Ни малейших признаков волнения, которое наверняка ее обуревает, подумал я, и страстей, что неистово бьются, мечутся в ее груди, словно пантеры в тесной клетке.
А Липотин вел себя донельзя странно. Сначала он наблюдал сцену с любопытством и только, но едва показался клинок, антиквар словно обезумел. «Что вы делаете! — закричал он садовнику. — Это чудовищная ошибка! Не будьте идиотом, отдайте эту штуку княжне. Это же не кинжал, это…» Старик не удостоил его хотя бы взглядом.
И Джейн вела себя странно! Я совершенно не понимал, что с ней творится. Сначала подумал, на нее опять «нашло», она впала в сомнамбулическое состояние, но нет, она смотрела ясно и живо. Да еще улыбнулась, протянула руку княжне, с обезоруживающей любезностью сказав:
— Мы с вами полюбим друг друга еще больше благодаря этой вещице, не правда ли, Асия?
Это с княжной она так запросто, по-приятельски?.. Да что же у моей Джейн на уме?
Я изумился еще больше, увидев, как надменная русская аристократка приняла фамильярное обращение, — на ее лице появилась любезная улыбка, и вдруг она обняла Джейн и поцеловала. Сердце забило тревогу, почему — не знаю: Джейн, береги кинжал! Хоть бы до нее долетели мои мысли, подумал я с надеждой, но Джейн, к моему безмерному удивлению, сказала:
— Княжна, кинжал станет вашим, не сомневайтесь, как только представится… достойный торжественный повод.
Старик, сгорбившись в своем кресле-скелете, молчал, теперь от него было ни слова не добиться. Он просто не желал ни слышать нас, ни видеть, взял черствую краюшку и с мучительным трудом принялся глодать беззубыми челюстями. Да кажется, он и впрямь начисто забыл о нашем присутствии. Боже, что за несчастный безумец!
С башни мы спустились в молчании, догоравший закат окрасил клубы пара над горячими ключами в золото и пурпур.
В темноте на ветхой дубовой лестнице я схватил Джейн за руку и шепнул:
— Ты правда хочешь подарить ей кинжал?
Она ответила нерешительно и каким-то чужим, неприятно задевшим меня тоном:
— Почему бы и нет, дорогой? Ей же так хочется его получить!
Когда мы собирались в обратный путь, я оглянулся и бросил прощальный взгляд на крепость; и тут в дальних воротах стены, словно в раме, предстала чудесная картина, которую я никогда не забуду. В последних лучах заката, точно охваченные жарким пламенем, пылали великолепные в своей непокорной природной красе кусты роз, а за ними высились развалины Эльсбетштайна. Налетел порыв ветра, над парком поплыл клубящийся белый пар гейзеров, и светлой мглой заволокло розы, а мне вдруг почудилось, будто проступили в ней фантастические очертания величавой, плавно шествующей женщины, окутанной серебристой мантией. Владелица замка? Эльсбет? Королева, о которой толковал сумасшедший страж замковой башни, «садовник»? Она, овеянная легендой, явилась моему мысленному взору?
Мы сели в автомобиль; во время отчаянной гонки в долину я словно оцепенел и мало что сознавал. Все молчали.
Я очнулся, услышав голос княжны:
— Милая фрау Фромм, а как вы смотрите на то, чтобы на днях еще раз приехать сюда полюбоваться этим прекрасным, прямо-таки сказочным замком?
Джейн с улыбкой согласилась:
— Для меня не может быть ничего более приятного, княжна! Благодарю за приглашение.
Я был рад, что женщины поладили, и с удовлетворением увидел, что княжна сердечно пожала руку Джейн. Я даже вздохнул с облегчением — их рукопожатие, подтверждающее взаимность дружеских чувств, словно сняло с моей души смутные недобрые подозрения, так мне во всяком случае показалось. И я уже спокойно смотрел в окно бесшумно летящего линкольна на догоравший в небесах закат.
А в вышине бирюзовых храмовых сводов поблескивал тонкий и острый серп убывающей луны.
Как только мы с Джейн вернулись домой, я попросил ее показать кинжал — хотелось получше рассмотреть занятный подарок сумасшедшего садовника.
И я исследовал его самым тщательным образом. С первого взгляда стало ясно, что лезвие и рукоять изначально не принадлежали друг другу. Клинок, очевидно, и впрямь был когда-то отломленным от древка острием копья. Само же лезвие, ставшее клинком кинжала, было сработано из какого-то диковинного, неведомого материала, как бы лоснящегося и совсем не похожего на сталь, клинок мягко отливал тусклым холодным блеском, который больше всего напоминал голубовато-серый андалусский кремень. А рукоять, изукрашенная драгоценными камнями… Она, без сомнения, из бронзы с низким содержанием олова, очевидно, изделие каролингской эпохи, причем родом из юго-западных земель империи Карла, так что, возможно, это мавританская работа. Вставки с бирюзой, сердоликами, и орнамент, хитрый орнамент… по-видимому, три свившихся кольцом дракона. Три оправы для камней, две пустые, в третьей — сапфир… Над головками драконов словно корона. Кристалл, подумалось мне, сверкающий яхонт…
Действительно, все совпадало с описанием кинжала, пропавшего из собрания княжны. Неудивительно, если, увидев его, она так взволновалась.
Джейн стояла за моим плечом и тоже не сводила глаз с кинжала.
— Чем тебя, любимый, так заинтересовал этот ножик для распечатывания писем?
— Каких писем? — Я не сразу понял, а потом расхохотался, сообразив, насколько простодушны женщины, способные запросто принять древний, может быть, тысячелетний клинок за нынешнюю заурядную вещицу, какую найдешь на любом письменном столе.
— Ты надо мной смеешься, любимый? Почему?
— Милая моя, ты чуточку ошиблась: это не нож для бумаг, а редкостный мавританский кинжал.
Она покачала головой.
— Как, Джейн, ты мне не веришь?
— Ах нет, ну что ты! Просто подумала, это нож, каким разрезают книжные страницы или вскрывают конверты.
— Вот уж странная идея!
— Верно, странная идея. Да, я вот подумала…
— О чем подумала?
— Да что это нож для бумаг. Я сразу, как увидела его, поняла, что это он самый и есть!
Джейн не сводила глаз с кинжала. Меня вдруг осенило:
— Он тебе знаком… этот ножичек?
— Ну откуда же? Если я сегодня впервые его увидела. Ах нет, погоди! Правильно: вот я смотрю на него… и чем дольше смотрю, тем… больше мне… кажется, что я… его уже видела.
Как я ни допытывался, ничего другого Джейн не смогла вспомнить.
Охватившее меня волнение было слишком сильным, я не решился провести опыт с Джейн. Да и не представлял себе, что, собственно, хочу услышать. Вдруг нахлынуло столько мыслей и догадок, что я, под предлогом срочной работы, наспех расцеловал Джейн и попросил заняться домашними делами — мне надо было остаться одному.
Только она вышла — бросился к письменному столу и как одержимый принялся рыться в дневниках Джона Ди и своих записках, я искал, нет ли где упоминаний о кинжале, переходившем от отца к сыну в нашем древнем роду. Ничего подобного не нашлось. В конце концов под руку подвернулась та тетрадь в зеленоватой веленевой обложке; раскрыв ее наугад, я сразу напал на следующие строки:
«…A потерял я в ночь черного искушения то, что составляло драгоценнейшее наследие нашего рода, талисман мой, кинжал, некогда бывший наконечником на копье Хьюэлла Дата. Потерял я его во время заклинания, выронив в парке на траву; ныне мне вспоминается, что, следуя указке Бартлета Грина, я держал его в руке в тот миг, когда приблизился ко мне призрак и я протянул руку свою к нему… А после того пуста была моя рука! Стало быть, заплатил я Черной Исаиде за то, что ублажала она меня и тою ночью, и впоследствии… Боюсь, непомерно дорого обошлось мне обольщение…»
Я задумался: почему «непомерно дорого», что он имеет в виду? Найти какие-то другие намеки в записках и дневниках, конечно, не удастся… И вдруг — озарение: магический кристалл мне поможет!
Но дело пошло ничуть не лучше, чем в самый первый раз, когда я попытался разглядеть что-то на черной, тускло поблескивающей грани. Мертвый уголь в моих руках остался мертвым.
Липотин! — спохватился я. Тибетский порошок для воскурений! Я вскочил, красный шарик нашелся быстро, но он был пуст, ни крупицы порошка не осталось, досадно.
Но тут я вспомнил о пепельнице из оникса, в которой тогда сжигал порошок. Неужели Джейн из любви к порядку и чистоте велела ее вымыть?.. Удача! На донышке твердой коркой запекся бурый остаток магического зелья. Дальше я все сделал словно в наваждении, — не думая о последствиях, живо схватил спиртовку, плеснул спирта на бурый шлак… Спирт вспыхнул. Промелькнула мысль: может, не совсем глупа моя затея и остаток порошка даст немного дыма.
Пламя погасло. Щепотка пепла слабо тлела. Вверх поползла тонкая серая струйка.
Скорей, скорей, — я наклонился и жадно вдохнул. От дыма закололо в груди, он был еще более едким, чем в тот раз. Невыносимо едким, удушливым, тошнотворным. Да разве я смогу по своей воле, без чьей-то помощи перешагнуть порог смерти от удушья?! Позвать Джейн? Пусть поддержит мне голову, как тогда Липотин, то есть не Липотин, а тот, в красной шапке… пусть держит меня крепко, железной хватко