– Черт тебя возьми, Юлька! Доигралась? – вполголоса произнесла Лена, глядя на снимок подруги с ужасом и жалостью. – Вот что мне теперь делать?
«Письмо читай, дура!», – прозвучал в голове резкий Юлькин голос, и Лена встрепенулась, как будто только этого и ждала.
Отложив снимок, она осторожно, стараясь как можно меньше хвататься за лист, одними ногтями развернула его и, нацепив очки, принялась читать, без труда разбирая мелкий, но очень четкий и правильный почерк.
«Ну, здравствуйте, старший следователь Крошина Елена Денисовна, – начиналось письмо. – Наконец-то появился шанс встретиться. Хотя о чем это я? Не будет никакой встречи, вам просто не по способностям узнать и понять, кто я. А я есть, я рядом. Но вы слишком высоко вознеслись, чтобы замечать хоть кого-то вокруг. Вам понравилась моя задумка, правда? Все очень красиво – и одежда, и музыка… В этом мире нет ничего, что я ненавижу сильнее, чем эту мелодию. Ничего. Даже вас я ненавижу не так сильно. А сейчас меня переполняет гордость за себя – вы, такая умная, успешная, правильная, никак не смогли меня вычислить и остановить. А самое приятное в этом то, что вы будете удивлены, когда все закончится, и вы, наконец, поймете, кто я. И удивлению вашему не будет предела, уж поверьте. Очень жаль, что Воронковой так не идет рисунок платья. Но, думаю, это не будет беспокоить ее после смерти, правда? Если, конечно, вы не сумеете угадать, кто я. Но я все еще помню, как вас считали самой умной, самой способной, так что не теряю надежды на встречу. Вы ведь примените все свои способности, чтобы вычислить место, где сейчас так некомфортно проводит время ваша подруга? И придете туда за ней. Итак, у вас есть ровно сорок восемь часов, Елена Денисовна. Сорок восемь – ни секундой больше. Иначе со своей подругой вы встретитесь только на лавке возле кинотеатра «Юбилей». Если же вам все-таки удастся каким-то образом догадаться, кто я, то вы сможете найти ее раньше, чем я закончу, и она останется жива. Не обольщайтесь – меня при этом вы все равно не поймаете и не посадите. И я так и останусь вашим нераскрытым делом. Будете помнить меня всю жизнь – так, как помню вас я. Откланиваюсь. Время пошло с 15.00 сегодняшнего дня. Сорок восемь часов, Елена Денисовна, сорок восемь часов…»
На этом письмо обрывалось. Лена совершенно обмерла от охватившего ее ужаса, не могла ни пошевелиться, ни дышать, словно ее парализовало.
«Я даже близко не представляю, кем может оказаться этот урод, – думала она, стараясь справиться с паникой. – Кем угодно… Тем, кого я когда-то посадила. Тем, кого подозревала беспочвенно. Кем угодно. И я должна найти его, иначе погибнет Юлька».
Сумев кое-как справиться с собой, Лена снова взяла фотографию, пытаясь рассмотреть как можно тщательнее каждую деталь. Ничего не наталкивало ее на мысли о хотя бы приблизительном месте расположения этого странного помещения. Стул, к которому была привязана Воронкова, выглядел очень старым – такие уже давно в лучшем случае увезли на дачи, а то и просто выбросили. Вдоль стены виднеются какие-то полки, но назначение их непонятно, они пусты, местами поломаны. Остатки противопожарного щита – именно остатки, на уцелевшем крюке конусообразное ведро, рядом лопата с отломанной ручкой. На полу кирпичи – целые и битые, как будто что-то разбирали и сваливали их в кучу, чтобы потом отсортировать.
– Не за что зацепиться… – Лена отложила фотографию, спрятала на секунду в ладонях лицо, снова, убрав руки, посмотрела на снимок – такое упражнение иногда позволяло ей взглянуть на картинку под иным углом и найти то, что раньше «попадало между глаз», как называл это Паровозников, знавший об этой ее привычке.
Пришлось идти к Шмелеву. В его кабинете Лена молча положила на стол письмо и фотографию, отошла к окну, обхватила себя руками и терпеливо ждала, пока за спиной раздастся хоть какой-то звук, выдающий реакцию Николая Ивановича на произошедшее.
И дождалась:
– Не вздумай соваться куда-то одна!
Она повернулась:
– В каком смысле?
– Да в прямом! Тебе назначили встречу, значит, Зритель уверен, что место ты узнаешь рано или поздно и полезешь туда, так вот я запрещаю тебе…
– Это смогу сделать только я.
Лена по-прежнему стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела вниз.
Шмелев, сняв очки, потер переносицу:
– Даже не думай. Это не твое дело, ты следователь, а не оперативник. Шевели мозгами, вычисляй – остальное сделают те, кто должен.
– Дело не в этом, Николай Иванович. – Лена подняла голову и посмотрела на заместителя начальника. – Он ведь ясно дал понять – ждет меня лично, то есть его цель – я, он не подпустит никого другого. Я не имею права, просто не могу подвергать риску жизнь Юльки, понимаете? И дело даже не в том, что она моя единственная подруга… хотя и в этом, конечно, тоже… Но если что-то случится по моей вине с Воронковой, я не смогу ни работать, ни жить. Да, это звучит как в кино, будь оно неладно, но это так и есть, – предвосхитила она реплику Шмелева, который при этих словах дернулся так, что уронил на пол ручку. – Только я смогу достать этого психа, только со мной он пойдет на контакт. Вы ведь понимаете – он уже устал, он сам готов к тому, чтобы его поймали, остановили, наконец. И сделать это могу только я, потому что Зрителю это почему-то очень важно. Вам придется это принять, потому что я все равно сделаю по-своему. Это моя игра.
– Я подам рапорт, Крошина.
– Хоть два, – спокойно отозвалась она. – Если настаиваете, я подам рапорт сама, но только после того, как задержу этого ненормального.
Шмелев раздраженно отбросил очки, и они покатились по столу, зацепились за какую-то папку.
– Лена… Я понимаю твое беспокойство за жизнь подруги. Мы постараемся сделать все, чтобы с ней ничего не случилось. Но ты в операцию не лезь, твое дело – понять, где искать, я повторяю.
– Вы меня не услышали, Николай Иванович? Эту операцию буду разрабатывать я вместе с оперативным отделом. Они меня и подстрахуют. Если так волнуетесь – будьте на связи, чтобы подстраховать, если что. Но разговаривать со Зрителем, когда найду его, буду я сама.
Шмелев больше не сказал ни слова, сгреб очки и быстрым шагом покинул собственный кабинет, напоследок, однако, очень громко хлопнув дверью, что являлось крайней степенью его раздражения.
Лена вернулась к себе, как-то машинально заварила кофе, уселась за стол и, обхватив кружку обеими руками, уставилась на противоположную стену, где висели большие бело-черные часы. Большая стрелка с наконечником в виде заостренного копья двигалась от цифры к цифре, издавая неприятный звук – Лена вдруг подумала, что никогда прежде не замечала этого.
«Как будто отсчитывает время, через которое уже ничего нельзя будет сделать» – эта мысль испугала и разозлила одновременно. Лена сделала глоток кофе и взяла телефон.
– Алло, Андрей? Ты далеко от комитета? Можешь зайти ко мне как можно скорее? Нет, не по телефону. Да, есть кое-что… и мне нужна твоя помощь.
Паровозников приехал минут через сорок, к этому времени Лена уже начала накидывать план будущей операции. Она понимала, что должна максимально раскрыть Зрителя, надавить на все его больные точки, чтобы он проявился – и тогда его легче будет разговорить. Он уже действительно созрел для того, чтобы завершить свою миссию, он хочет огласки, хочет, чтобы все узнали, кто он.
«Вот-вот, кто он… – Лена мучительно напрягала память и никак не могла представить никого из своих знакомых в этой кошмарной роли. – А ведь я должна его знать, он же сам об этом написал – «ты удивишься, узнав, кто я». Значит, мы не просто пересеклись мимолетно, мы были знакомы. Но кто? Одногруппники? Я перебрала всех, ничего интересного. Одноклассники? Ну тоже сомнительно… У нас и парней-то в классе было кот наплакал, и троих давно нет в живых… Ах, если бы Юлька… вот же черт, ну как я могла проморгать ее? Как вообще получилось, что она пошла на эту встречу? И я ведь даже не знаю, с кем она встречалась… И Андрей едва душу не вытряс из сотрудников гостиницы, а все равно никаких зацепок. Ее видели в холле гостиницы, сидела с кем-то, но с кем – точно никто сказать не смог, потом попросила лист бумаги и ручку на стойке регистрации, вернулась за столик, там написала записку, отдала дежурной с просьбой передать Андрею, потом вышла – и все, пропала, как будто растворилась… И опять никого рядом с ней не видели, ну странно же».
Лена снова вынула из конверта фотографию, на которой была привязанная к стулу Воронкова, и, взяв лупу, принялась рассматривать каждый миллиметр снимка, пытаясь обнаружить хоть что-то, из чего можно сделать вывод о месте, где Юльку держат.
За этим занятием ее и застал Андрей:
– Это что мы тут так пристально рассматриваем? Ты сейчас похожа на ученую сову, – заметил он, ногой выдергивая стул и садясь.
Вместо ответа Лена придвинула ему фотографию, и Паровозников, едва взглянув, сразу оставил свой дурашливый тон:
– Это откуда?!
– Принесли утром. Письмо и фотография.
– Так чего ж ты лапаешь все это голыми руками, Ленка? Надо же на пальцы отдать.
– Бесполезно, Андрей. Конверт держал в руках, как минимум, дежурный, курьер и еще бог знает кто. Письмо же пришло не по почте, его принес парнишка, отдал дежурному сержанту, попросил, чтобы передали мне. Запись с камеры я посмотрела – скорее всего, парень просто решил заработать небольшую сумму за непыльную просьбу. Он не скрывал лица, он никуда не торопился, приехал на самокате, вошел в здание, вышел и поехал так же спокойно по своим делами. Курьер, которого использовали вслепую.
– Сделать снимок курьера кто-то додумался?
Лена придвинула ему увеличенное изображение лица молодого человека, действительно спокойно смотревшего в камеру – как будто он и не знал, что она есть.
– Надо попробовать найти. – Андрей сложил снимок пополам.
– Бесполезно, неужели ты не понимаешь?
– У тебя муж где работает? – загремел Паровозников. – Вот его и попросим!