«Как странно… а раньше я об этом не думала. Надо же. Казалось, что все это в порядке вещей – вот Макс, рядом Нинка, так повелось с первого дня. И никому в голову не приходило, что она влюблена в него. Нинка – влюблена в Макса, первого красавца курса, Нинка, дочь алкоголиков, еле-еле тянущая на «тройки», Нинка, которую за глаза звали Квазимодо…»
– Ты, Крошина, всегда была высокомерная дура, – сказала Колодина снова равнодушно. – Что он в тебе нашел, я до сих пор не понимаю. Как меня бесило, что ты все время рядом с ним, вернее – что он с тобой… Вы же вообще не расставались почти. И он, наивный, думал, что ты его интересы разделяешь…
– Что? Какие интересы?
– Ты даже этого не знаешь? Пустая, эгоистичная дура… Ничего никогда вокруг не видела… А я же таскалась за вами на каждый чертов киносеанс, потому что Максим любил кино! Сидела в темном зале, грызла кулак, чтобы не плакать, и понимала – где-то тут, в этой душной темноте, он обнимает тебя за талию, ты кладешь ему голову на плечо… А ведь он тебе совсем не был нужен! Совсем! А я могла бы дать ему все, чего он заслуживал, я бы его так любила, что он бы даже не замечал, какая я уродливая! У меня душа зато была красивая! – выкрикнула вдруг Нина, свободной рукой размазывая слезы по щекам. – А Максим этого не видел, ему ты почему-то нужна была… И я ходила за вами следом, как хвост, но вы этого никогда не замечали! Максим был занят тобой, а ты своими мыслями о красном дипломе! Ну как – помог он тебе? Нет, не помог – потому что ты бездарность! Я знала в сотни раз больше тебя, в тысячи! Я все время учила, читала, зубрила! Но в том, что моя мать была алкоголичкой, моей вины не было – как ее не было в том, что я родилась с такими пороками! Я не могла связно выражать мысли, которые в голове роились! Вот там я произносила длинные, аргументированные речи – с упоминанием всех статей, всех обоснований! И никогда, ни разу не смогла сделать этого на экзамене! Все сдавала только с третьего раза, и то потому, что преподаватели смотрели листы для подготовки к ответу и видели, что я все знаю, все! И ставили эти проклятые «тройки»! Все понимали, что я никогда не стану блестящим адвокатом или прокурором, мой потолок был – должность юриста в какой-нибудь конторе, где особо не надо в суде выступать! А я не этого хотела, не этого! Ты все у меня отняла, Крошина! Даже мою мечту!
– Нина… – осторожно вклинилась Лена, когда та умолкла, переводя дыхание и пытаясь остановить поток слез. – Ты ведь умная, я это знаю… я всегда это знала, правда. Давай найдем способ, как помочь тебе сейчас. Я знаю, у тебя нервный срыв, это ведь практически аффект…
– Кто, ну кто, какой идиот дал тебе красный диплом, Крошина?! – снова выкрикнула Нина, и лицо ее пошло бурыми пятнами. – Ты что – серьезно это говоришь? Какой аффект, я троих девчонок задушила совершенно осознанно, я готовилась, понимаешь? Готовилась! Предумышленное убийство одного и более лиц! Назвать номер статьи?
– Не надо, я знаю этот номер. Нина…
– О да! – с сарказмом отозвалась она, уже совершенно овладев собой и вытерев непрошеные слезы. – Теперь ты повторяешь мое имя – а в универе не называла никак! Вы все меня никак не называли, лишь изредка – Нинкой, и все!
– Это неправда, – вдруг вспомнила Лена. – Максим звал тебя Нинулей – ты забыла?
Колодина вздрогнула, как от удара:
– Что?!
– Ты вспомни, – настаивала Лена, как будто от этого что-то могло измениться. – Он всегда так к тебе обращался – Нинуля.
– Я все равно ему не нравилась! Ты не представляешь, Крошина, какое унижение я пережила после выпускного, – вдруг сказала Нина совершенно другим голосом. – Я же слышала, как ты ему во время танца отказала… вы как раз мимо меня двигались, и ты произнесла так небрежно, будто нехотя – «Нет, Макс, у нас ничего не получится. И в Заполярье я с тобой не поеду, извини. Давай останемся друзьями». Ох, как у меня чесались руки тогда врезать тебе, чтобы ты очухалась и поняла, что растаптываешь человека, который тебя любил! У него же лицо мертвое сделалось, а ты даже не заметила! Друзьями она предложила остаться, как же… И, главное, сама в это поверила! А нельзя дружить с тем, кого ты любил и кто отверг тебя, так не бывает!
«Вот и Паровозников так говорил, – пронеслось у Лены в голове. – Но как я действительно не заметила этого всего?»
– Ты, Крошина, тогда домой ушла – Максим проводил тебя, а я за вами по привычке кустами кралась. Ну за тобой подъездная дверь захлопнулась, и я увидела, как он сел на лавку и лицо руками закрыл. И вот тогда я решилась – сейчас или… и вышла к нему, села рядом. Он покосился, но ничего не сказал, даже не спросил, откуда я там взялась… А я взяла его за руку и чуть от счастья не умерла… Пойдем, сказала, ко мне. И он встал и пошел, представляешь? Пошел так, словно только этого и ждал! – Колодина чуть задохнулась, перевела дыхание и, помолчав минуту, продолжила: – А ведь хоть в чем-то я тебя уделала, Крошина. У тебя с Максимом ничего не было, а у меня вот – было… И это, наверное, самое лучшее, что со мной случилось за всю жизнь. И я всегда об этом помню. – Ее лицо в этот момент стало совсем иным – мягким, светлым, даже миловидным, но буквально через минуту это выражение исчезло, сменившись прежним – злобным и пугающим. – Утром я ему завтрак готовила и была так счастлива… Он проснулся, не сразу понял, где находится… Я так не хотела, чтобы он уходил, мне казалось, что теперь мы всегда должны быть вместе. Но он ушел. Я уже на пороге предложила вечером в кино пойти, он кивнул и ушел, убежал по ступенькам, а я еще долго на пороге квартиры стояла, как идиотка, прислушивалась и улыбалась. Это было такое счастье… А вечером я пошла на свое первое в жизни настоящее свидание с человеком, которого любила больше жизни. Надела выпускное платье – вот такое, как сейчас на Воронковой, – кивнув в сторону неподвижно сидящей на стуле Юльки, сказала Нина. – У меня другого-то и не было, вечно в брюках… К вечеру собрался дождь, я плащ прихватила. Туфли у меня были одни-единственные, на заказ тетка помогла сшить, где на мой-то размер женскую обувь в то время было брать… Я эти лодочки берегла пуще глаза, только по особым случаям доставала. Ну а куда уж было ждать случая более особого, чем этот… И вот я сидела на лавке у кинотеатра, а Максима все не было… уже сеанс начался, все в кинотеатр зашли, а его все не было, не было… Я досидела до утра, вымокла насквозь и, когда поняла, что все, он точно не придет, почувствовала, как задыхаюсь и вот-вот умру. Умру – потому что он меня предал. Обнадежил, воспользовался – и бросил, не пришел. Потому что я ни в какое сравнение не шла с тобой. Мне никогда было не стать такой, как ты. И Максим со мной поэтому и не остался. И я сидела на этой лавке – мертвая внутри, задохнувшаяся от этой боли. А на моем месте должна была быть ты. Вернее, тебя больше не должно было быть – за то, что ты со мной сделала.
Колодина наклонилась к сумке, вынула из нее термос, отвинтила крышку и налила себе чай – запахло лимоном и чабрецом, Лена хорошо знала этот аромат, Горский любил добавлять в чай разные травы.
«Горский… – подумала она с тоской. – Представляю, как он сейчас нервничает, если узнал, что я пропала… Надо было слушаться Шмелева, брать группу захвата, пусть бы сразу накрыли эту ненормальную… Если Паровозников не поймет, как сюда добраться, нам с Юлькой каюк, это точно».
– А ты не спросишь, с чего все это началось? – вдруг поинтересовалась Нина, снова удобно устраиваясь в кресле и сжимая обеими руками крышку термоса. – Ладно, не спрашивай, сама расскажу. Тетка умерла через неделю после выпускного – легко умерла, во сне, наверное, безгрешная совсем была. Спасибо соседям, помогли схоронить. И что мне было делать? Я одна осталась, на работу тут устраиваться я не хотела. Хотела сперва вслед за Максимом в Заполярье рвануть, да вовремя вспомнила, как сидела на лавке, мокрая, замерзшая и униженная, так и передумала. Уехала на Урал, там на завод устроилась в юридический отдел. Оттрубила почти пятнадцать лет и устала, уволилась. Хорошо, денег накопила – куда мне их было тратить, жила в общаге, на еду много не надо. Ну покаталась на эти денежки по миру и вернулась. А когда летела обратно на Урал, в порту столкнулась с Дягилевым. А он меня сперва не узнал, представляешь? – грустно усмехнулась она. – Как такое могло произойти – что меня, такую, кто-то не узнал, да? А вот Максим… и когда я назвалась, у него в глазах даже тени не промелькнуло, как будто между нами и не было тогда ничего. Ждали рейсов своих, сидели в кафешке – и он весь час только о тебе и талдычил, как ты да что ты. Интересовался, не знаю ли я каких подробностей. А я уже и думать о тебе забыла, и если бы не эти его вопросы… Меня, значит, не узнал, а о тебе не забывал ни на секунду. Странно, что не вернулся и не женился. Хотя… он ведь тоже гордый, помнил, видно, как ты его на выпускном отшила. И вот лечу я в самолете, а в голове так и звучит вальс этот чертов, под который ты Максима на выпускном отбрила, так и звучит… И понимаю я, что не на Урал мне надо, а сюда, домой, хоть и нет тут никого у меня.
Она сделала большой глоток, умолкла, глядя куда-то перед собой. Лена чуть пошевелилась – затекли спина и руки, она совершенно не чувствовала пальцев, хоть и пыталась шевелить ими.
– Сказала же – не дергайся, затягиваешь сильнее, – бросила Колодина, разглядев ее манипуляции. – И вот вернулась я сюда… Жить негде, денег уже мизер. Сняла комнатуху, благо, хозяин документы не спросил, я ему сверху чуть-чуть накинула. Соседка попалась тихая, хоть и пьющая. Но она швея, зарабатывала. В общем, сошлись мы с ней, можно сказать. И начала я за тобой везде ходить… – Она снова умолкла, а Лена вдруг поняла, откуда взялось это постоянное ощущение чужого взгляда за спиной – это Нинка всю жизнь практически провела за ее плечом. – Эх, ты не представляешь, как я хохотала, когда увидела тебя с Кольцовым… После Максима – с этим старпером бородатым… Однажды в кафе услышала, как он тебя унижает, как разговаривает с тобой, как с мусором – аж на душе стало тепло. Максим тебя на руках носил, а этот обшарпанный козел вытирал ноги. Ей-богу, Ленка, мне полегчало.