Написав это, Лена возмущенно посмотрела на подругу. Юлька сидела, опустив голову, и о чем-то думала, Крошиной даже показалось, что она вот-вот заплачет.
– Знаешь, Ленка… – сказала Воронкова, не поднимая головы. – А ведь я, кажется, влюбилась по-настоящему…
Лена толкнула ее в плечо и показала большой палец, но Юлька покачала головой:
– Нет, это не круто. Мы не сможем быть вместе, разве ты не понимаешь? Я – там, он – тут… Кто должен поступиться карьерой? Я свою слишком долго и трудно строила. И Андрей… Я не могу просить его уволиться и уехать со мной, это просто нечестно.
«А ты у него спроси. И не решай за него – ты ведь всегда мне об этом говорила. Не решай за мужчину».
– Ну решить что-то за Андрея у меня вряд ли получится, – грустно улыбнулась Воронкова, поправляя на груди футболку. – Но и за себя я сейчас решить не могу, потому что только-только получила то, чего очень хотела.
«Ну и не нагнетай пока. Если оно твое, то все непременно как-то устроится. И наверняка именно так, как надо. Ну вспомни меня и Горского – кто мог сказать, что мы поженимся, да еще так быстро? Но мы женаты, все хорошо…»
– Не хочу загадывать, – зажмурилась Воронкова. – Обжигалась уже, ученая, не хочу больше. Пусть действительно идет как идет. Куда-то да выйдет…
«Ты когда домой поедешь? В Москву, я имею в виду?» – спросила Лена, и Воронкова вдруг беззаботно рассмеялась:
– Пока торопиться некуда! Тут поживу, подожду, пока тебя выпишут.
«Где поживешь – в гостинице?»
– Ну что мне, пожить негде? – подмигнула Юлька. – У Андрея и поживу, он не против.
Паровозников тоже навестил Лену до того, как ее выписали, и по его лицу Крошина поняла, что зря волновалась за психологическое состояние друга.
Андрей не выглядел убитым, вел себя спокойно, но первое, с чего начал разговор, было:
– Ну, погоди, Крошина, вот выйдешь отсюда, и я тебе задам все-таки, даже чекиста твоего не побоюсь! Я же седой весь стал, пока доехал и нашел эту чертову станцию! Там же еще пешком было почти три километра, как ты дошла-то одна? Я, когда машину твою увидел перед деревом поваленным, все молитвы вспомнил, каких никогда не знал. Ну, думаю, все, живой уже не увижу. А тут еще Левченко звонит – мол, в комнате у соседки этой Клочковой Наины нашел обрезки ткани, из которой два платья сшиты. И что соседка клянется, что платьев сшила ровно четыре, а не два. Ну одно-то на Юльке было, а вот второе для кого? Тут меня совсем на части раскидало… Хорошо еще, что пацаны из СОБРа меня догнали, компанией-то веселее пошло, они дерево с дороги убрали – и айда. – Андрей переместился на подоконник, уселся на него и глянул вниз: – Дождь прошел. В общем, долетели мы до места, машину этой Клочковой нашли. Кстати, а почему Клочковой, не знаешь? Она ж Колодина вроде?
«Она так представилась хозяину квартиры и потом Кольцову, все равно никто документов не спрашивал. А она подумала, что не стоит настоящее имя светить, ей же еще отсюда уехать нужно было», – написала Лена и показала Андрею.
Тот кивнул:
– А-а… Все продумала, ты смотри. Короче, я к двери первым подобрался, открыл – а там… У меня, Ленка, выхода не было, если бы я не выстрелил… – он покачал головой и вдруг потер ладонью левую сторону груди. – Не поверишь, до сих пор страшно. Как ты столько времени смогла ее на разговоры разводить?
«Да она хотела выговориться. Для того и заманила меня туда, чтобы все в деталях рассказать. Знаешь, я всегда считала, что вот эти длинные монологи злодея перед смертью выдумывают плохие сценаристы. Но, оказывается, в жизни все точно так и происходит – им нужно, чтобы их слушали».
– Да, наверное, ты права, – прочитав, согласился Андрей. – В общем, за сделанное я отписался, к психологу схожу, но на фиг он мне сдался. Юлька вот у меня пока осталась, – Лене показалось, что он покраснел, но Паровозников быстро отвернулся к окну и рявкнул: – Совсем сдурели! Ты иди глянь – там Шмелев приехал с таким букетом, как будто из роддома тебя забирает!
Лена не поверила, подошла к окну и действительно увидела на парковке Николая Ивановича с большим букетом цветов, который ему помогал вытаскивать из машины водитель.
Переглянувшись с Паровозниковым, они засмеялись, Андрей приобнял ее за плечи, чуть прижал к себе:
– Ленка, я так рад, что с тобой все в порядке… Не представляю, как бы… Тут с Петькой такое, если бы еще и ты…
Лена вопросительно уставилась на него:
– Что?! – прошептала она, холодея от ужаса. – Что с Петькой?!
– Нашли у него серьезное заболевание почек, пересадка требуется, – вздохнул Андрей. – Иваныч ему в Москву предлагает ехать, а тот ни в какую, молодой балбес. Там, говорит, папа с мамой замучают, лучше тут буду лечиться, а у нас же пересадок не делают. В общем, надавили мы на него всем комитетом, уговорили взять бессрочный отпуск, прооперироваться, а дальше будет видно. Он вчера уехал, просил перед тобой извиниться, что работу по Савиной так халтурно сделал.
– Вот дурак! – прошипела Лена. – Нормально он все сделал, а Кольцов бы ему все равно ничего толкового не сказал!
– Так, все, Крошина, умолкни давай, а то меня твой Горский закопает где-нибудь, – велел Андрей, увидев, как она хватается за горло. – А у меня, может, только личная жизнь начала налаживаться.
Лену выписали через неделю, и Филипп, как обещал, повез ее в санаторий ФСБ.
Осень на юге сильно отличалась от той, к которой Лена привыкла, и они много гуляли по набережной, дышали морским воздухом. Лена проходила лечение, Филипп все время был рядом, читал ей вслух, а однажды даже сыграл на стоявшем в холле пианино обещанный вальс Доги. И Лена вдруг поняла, что больше ее эта музыка совершенно не будоражит так, как было всего полтора месяца назад. А главное – музыка не вызывала воспоминаний. Лена действительно не вспоминала больше ни погибшую Нину Колодину, запутавшуюся в своих чувствах, обиженную на весь мир и оттого еще более несчастную, чем была, ни кого-то из своих бывших, с которыми она вынуждена была общаться снова, ни первые отношения с Максимом Дягилевым, который даже не знал о том, что произошло.
– Нельзя идеализировать человека, я поняла это, только оказавшись одной ногой в могиле, – сказала она однажды Филиппу, гуляя по набережной. – Тогда, в юности, я думала, что Максим очень добрый и порядочный, а вот Юлька сказала, что это было не совсем так. Он-то видел, как Нинка к нему относилась, все понимал – и подшучивал, подсмеивался. А потом и вовсе воспользовался ей и сбежал. Противно…
– Ты, Ленка, вроде взрослая, а все как девочка – в романтику веришь.
– Еще скажи, что все мужики одинаковые…
– И скажу, – кивнул муж, обнимая ее. – Все мы одинаковые, когда влюбляемся – никого, вокруг не видим. Вот и Дягилев твой никого, кроме тебя, замечать не хотел. Слава богу, хоть у Андрея глаза открылись, – вдруг рассмеялся Филипп.
– Думаешь, у них что-то получится?
– Поживем – увидим, – сказал Горский, увлекая ее за собой с набережной в ближайшее кафе. – Идем, шторм начинается.