— Тебе нравится такая жизнь? — спрашивает он. — Долго собираешься сидеть взаперти?
— Это вы держите меня пленницей.
— Ты подумала о своем замужестве?
— Выйти за Жоржа? Вы шутите? Ему этот брак нужен не больше, чем мне. Его, как и меня, заставляет отец. Нас совершенно не влечет друг к другу. Между нами только дружба.
— И прекрасно, вы поступите, как все остальные. Если бы пришлось ждать великой любви, чтобы предстать перед господином мэром, немного было бы свадеб. Если ты проявишь благоразумие, я соглашусь простить тебя. Ты будешь в чистом выигрыше, Маргарита. Свадьбу можно организовать быстро. Ты покинешь этот дом и избавишься от меня. С Жоржем ты договоришься. Насколько я понял, он не слишком придирчив.
— Никогда, слышите, никогда! Лучше я останусь старой девой, чем выйду замуж, это завидная судьба — быть свободной. Вам придется выносить меня два долгих года, и я буду отравлять вам жизнь, а когда, нравится вам это или нет, я стану совершеннолетней, вам придется освободить меня.
Он встал, пожал плечами:
— Ты просто дура, тем хуже для тебя.
На пороге он подозвал Луизу и отчитал ее:
— Комнату следует проветрить, тут пахнет, как в конюшне.
Если он надеется, что у меня кончатся силы, он плохо меня знает. Он думает, что рано или поздно я откажусь от надежды и светоча моей жизни. Это он глуп, он не знает, что такое любовь. Любил ли он когда-нибудь мою мать? Со своими давно устаревшими ухищрениями отец ничего не может поделать с двумя чистыми душами, предназначенными друг другу. В самой глубине души я знаю, что Винсент человек слова и я занимаю особое место в его жизни. С чего отец взял, что Винсент бросит меня, предоставив моей судьбе? Такая возможность существует, я осознаю это, никто не приказывает сердцу любимого. Я прочла достаточно книг, чтобы понимать: устав ждать, обескураженный моим отсутствием и молчанием, он, возможно, встретит кого-нибудь, кто сумеет его утешить, — этого я и боюсь, если мое заточение продлится до бесконечности. Если, к несчастью, мне больше не суждено его увидеть, я не подчинюсь диктату, я постригусь в монахини. Не важно, что я больше не верю в Бога; в миссионеры принимают всех людей доброй воли, а не всяких лицемерок, я читала, что у святых сестер нет времени даже молиться, настолько они заняты уходом за больными малярией, они умирают молодыми и попадают, конечно же, прямиком в рай.
Я перечитываю то, что только что написала, и поражаюсь собственной глупости, вернее, тому, насколько эта глупость была следствием моей забитости и безделья. Мне нечем было заняться, кроме как позволить мыслям уноситься, куда им вздумается, за стены моей мрачной комнаты, и это витание в облаках удаляет меня от самой себя; у меня нет ни намерения, ни желания превратиться в монашку. Нет, единственное, чего я желаю всем своим существом, — как можно быстрее вновь обрести Винсента, стать его женой и уехать с ним на край света. Ничто не заставит меня передумать.
У отца есть свои принципы, и он им верен, невзирая на обстоятельства. Воскресенье всегда было днем праздничного обеда, наша маленькая семья собиралась за гостевым столом, извлекался лиможский фарфор и столовое серебро, атмосфера была веселее, чем обычно, несмотря на церемонность. Заключенной достался паштет из кролика с белыми грибами, каплун с картофельными крокетами и спаржа под соусом муслин. Брат принес мне поднос и пролил немного вина, когда ставил его на столик. Пожелал мне хорошего аппетита и посоветовал выпить весь стакан, это вернет румянец. Я поблагодарила его за заботу и подошла ближе. Достала письмо из кармана и показала ему.
— Прошу тебя, Поль, окажи мне эту услугу. После обеда скажи, что тебе хочется прогуляться, и ступай на постоялый двор Раву. Отдай это письмо Винсенту. Если его там нет, подожди немного, он возвращается в пять часов, самое позднее в шесть. Может, будет ответ.
— Я не могу, Маргарита, папа узнает, и его гнев будет ужасен.
— Если ты ему не скажешь, он ничего и не узнает, разве что святым духом. Он тебе доверяет. И если хорошенько подумать, письмо — это ведь не страшно.
— Даже не проси. Это невозможно.
Мой брат получил хорошее воспитание. В лицее он понял, что склонить голову, оставаться незаметным и ничем не выделяться — лучший способ жить спокойно. Будь всегда вежливым, улыбайся, никогда не говори, что думаешь, и ты избежишь многих неприятностей. Он ведет себя, как семинарист, но это всего лишь защитная реакция и попытка выжить во враждебном мире, лучше уж так, но придет момент, когда его поэтический талант и чувствительная душа дадут о себе знать. Я схватила его за руку и притянула к себе.
— Если ты мне не поможешь, я умру, — прошептала я ему на ухо. — Понимаешь? Умру, и моя смерть будет на твоей совести. Я тебя умоляю, сделай это из любви ко мне.
Не дав ему времени опомниться, я сунула письмо в карман его пиджака, сжала ему руку так сильно, как могла, он смотрел на меня в полной панике, я толкнула его к двери, которую он запер за собой на ключ. Я подождала секунду, но все было спокойно. Надо иногда слегка встряхнуть тех, кто тебя любит, подхлестнуть их, иначе ничего не сдвинется с места. Я села за столик. Наконец-то у меня появился аппетит, и я выпила глоток чудесного нектара. Уже собиралась приступить к еде, когда появился отец, в ярости размахивая моим письмом.
— Как ты смеешь! Ты совсем с ума сошла!
Он распечатал письмо и начал читать его. Я попыталась помешать этому святотатству, но он одной рукой оттолкнул меня.
— Вы не имеете права читать это письмо! Оно не вам написано. Поль не должен был вам его отдавать.
— Дуреха! Я сразу заметил что-то странное в поведении твоего брата. И он недолго сопротивлялся. Как ты можешь писать такую чушь? В тебе никакого стыда не осталось? Ты так и не поняла, что он просто над тобой посмеялся?
— Это неправда! Винсент любит меня. Так же как и я его.
— Теперь, когда он получил что хотел и обесчестил тебя, ты его больше не интересуешь. Ты его никогда не увидишь. Вот что я сделаю с твоим письмом!
Он смял листок, потом разорвал на мелкие клочки, которые бросил мне в лицо.
— Мы с Винсентом найдем друг друга, и вы не сможете нам помешать. Ваши ничтожные усилия не сумеют разлучить нас, потому что мы сердце и дыхание друг друга. Я буду его женой и выношу его детей.
Отец поднял руку, как будто снова собирался ударить меня, но я не шелохнулась, не попыталась защититься или уклониться от надвигающегося удара. Наоборот, я смело выпрямилась, стоя лицом к лицу, и смотрела ему в глаза с улыбкой на губах. Он опустил руку.
— Отныне ты будешь иметь дело только с Луизой и со мной!
Он вышел, заперев дверь на ключ. Я осталась одна — как еще никто не бывал один; голова закружилась, мне пришлось опереться о стул, чтобы не рухнуть, я погружалась в глубокую шахту, свет надо мной мерк, наверно, так чувствует себя человек, которого погребают заживо. В самом центре мироздания, между Антаресом и Альдебараном, не больше шума, чем в этом средоточии тишины. К несчастью, я разлепила веки и оказалась в моей запертой комнате, этом жилом кладбище.
Не будь Винсента, не будь его картин, которые возвращали мне надежду и свет, я бы выбросилась в окно; ничто больше не удерживало меня на земле. Если я исчезну, кроме Винсента, кому обо мне горевать? Кто подумает обо мне? Я должна жить ради него. Я не прикоснулась к еде, аппетита больше не было.
Вечером отец увидел, что я не притронулась к подносу, и приказал Луизе оставить его на месте. Он решил, что я хочу уморить себя голодом, но я просто показывала, что порвала с этой ненавистной семьей и не желала больше делить с ними что бы то ни было. На следующее утро голод вынудил меня съесть холодную ножку. Если я останусь здесь, если я приму его закон, то с моими надеждами покончено.
Я должна найти Винсента. Что бы ни случилось, я должна убежать из этой тюрьмы. Отец так боится скандала и пересудов, что не осмелится пожаловаться жандармам и выставить себя на посмешище: это убьет его. Его угрозы — блеф. Скорее он уступит, чем я.
Письмо Тео к Винсенту, 5 июля 1890 г.
"…поэтому мы не сможем поехать к Писсарро 14 июля. Я назначил на этот день визит к Клоду Моне и Валадон[49], они мне, конечно, за день осточертеют, но я заранее радуюсь, что увижу новые работы Моне… Дела идут очень успешно… я продал и две картины Гогена, за которые уже выслал ему деньги. Писсарро пишет, что ему нечем платить за квартиру, я пошлю ему небольшой аванс за будущие сделки. Между прочим, его выставка оказалась для него довольно прибыльной, но этого хватило, только чтобы заткнуть дыры".
Открыв дверь, Луиза потом тщательнейшим образом запирает ее за собой. Но чаще всего поднос мне приносит отец и сам провожает меня в ванную или следит за мной во время ежедневной прогулки. Мы не обмениваемся ни единым словом. Когда он обращается ко мне, я делаю вид, что не слышу, и не отвечаю. Позавчера я попросила дать мне книги, любые, пусть даже газеты, мне же нужно что-то читать, чтобы отвлечься, или я сойду с ума.
— Ты уже прочла Библию?
— Мне это не слишком интересно.
— Ты не права. Это чтение пойдет тебе только на пользу.
Это он не прав. Из-за его строгости мне нечем заняться, кроме как думать о Винсенте. Денно и нощно. Он ни на миг не покидает моего сознания, сопровождая любое, самое обыденное движение, ограниченное несколькими квадратными метрами моей камеры. Я смыкаю веки, и его картины заливают меня своим сиянием. Когда они проходят перед моими закрытыми глазами, я наконец начинаю понимать те замечания, которые он бросал и на которые я в тот момент не обратила внимания: его поиски спонтанно появляющегося цвета, который все и решает, его неприятие итальянской перспективы, которая обманывает глаз и которую он стремился заменить