— Вот смотри, — Дина открывает сайт со своими медведями, там всё по-английски. — Выбираешь любого и потом сам его раскрашиваешь, внутренности ему наполняешь, одеваешь, причёсываешь, как хочешь. Скажи, круто? Можно свой голос записать или из готовых выбрать и в рот ему вставить — там микрочип. И ещё к мишке в подарок домишку дают — сумку такую, чтобы носить было удобно. Его и в поездки можно с собой брать… Давай тебе такого закажем, вот этого — голубого, тут онлайн можно. Давай? Эй, ты где вообще?
— Да, прикольно, — говорю я, а сама смотрю на полку с куклами. Кажется, я тоже впадаю в детство. Вон она — моя любимая Рокси — с лиловыми крыльями. Я о такой с пяти лет мечтала, но у нас было не достать.
Дина замечает мой взгляд.
— Нравится?
— Угу.
— Забирай!
— Не надо, спасибо, — смущаюсь я.
— Да мне папик сколько хочешь ещё купит! Бери, пока дают!
— Мне самой папа купит, — вдруг резко говорю я.
— Ну и ладно, — фыркает Дина и тут же спохватывается: — Вообще-то, я уже выросла из игрушек! Это так — остатки былой роскоши, отец возит по привычке. Всё думает, что я маленькая. Давно хочу выкинуть, да руки никак не доходят. Или лучше в детский дом отдать — мы всё время так с мамой делаем: старые шмотки, всякие беспонтовые вещи — всё туда, — Дина замолкает.
— Вы молодцы, — говорю я. — Людям помогаете.
— Угу. А он у тебя сексимэн, твой папа. Брутальный такой. На одного актёра похож, забыла, как зовут. Он в последних Джеймсах Бондах снимался. Гуляет, поди, от матери?
— Кто? Папа? Нет…
— А мой от нас гуляет, — Дина с силой захлопывает крышку нотика. — Думаешь, почему у меня мать такая?
— Какая?
— Ну, вся на нервах. Она на таблетках сидит третий год. Достала уже всех, если честно. На прислугу орёт, на меня орёт… Депрессия у неё, видите ли!
— Да? — удивляюсь я. — А мне она показалась такой… цветущей…
— А ей по-другому нельзя. На фига она папе не цветущая-то? Он же сразу её бросит. Разведётся, и куда мы потом?
Мне вдруг становится ужасно жалко Динину маму — в этом её белом невестином платье. И Дину тоже. Так жалко, что я говорю:
— У моего папы тоже любовница. Но мама терпит. А то куда мы потом?
Ведь когда человеку рассказываешь про себя что-то плохое, ему становится немного легче.
Глава 10Живые японцы
Мы идём по мокрому после дождя пустынному пляжу. Волна убегает далеко-далеко в море, потом возвращается неожиданно, и я не успеваю отскочить. Падаю с криком:
— Мамочки!
— Не мамочки, а папочки! — поправляет папа.
Он закатал брюки, нацепил на голову мою соломенную шляпу и теперь похож на Тома Сойера из старой книжки.
Мы играем в «Найди сокровище», совсем как раньше, в детстве. Я заглядываю папе в рот, потом тщательно осматриваю уши — одно за другим, изучаю нос. Когда я была маленькой, то проверяла и в других местах, но теперь уже как-то неловко. Сокровище — маленький куриный бог — находится у папы в нагрудном кармашке.
— Пап, а почему вы с мамой разошлись? Из-за Наташи?
Он вздрагивает.
— Нет, Наташа тут ни при чём.
— А почему тогда?
— Понимаешь, просто мы с мамой не сошлись…
— Характерами? Пап, не надо, а? Ты не думай, что я маленькая. Я уже давно выросла и всё понимаю.
— Знаю, — папа улыбается и треплет мне волосы. — Ты у меня даже не большая, а большущая! Вон какая вымахала!
— Толстая, да?
— Ты? Толстая?! Покажи мне того, кто это сказал, и я откушу его гнусный язычишко!
— Так мама говорит — не толстая, конечно, а в теле.
— В здоровом теле — здоровый дух! А знаешь, что?
— Что?
— Не знаешь? — хитрит папа.
— Ну что, что?
— Ты — самая красивая девочка в нашем городе! Нет, на всём черноморском побережье! Да нет же! Во всей галактике, включая Венеру, Марс и окрестности!
— Скажешь тоже… — я забираю у папы шляпу. — А вот если бы ты, например, был парнем, ну, моего возраста. Ты бы обратил внимание на такую, как я?
— Не то, что обратил — я бы сразу повёл такую, как ты, под венец!
— Пап, хватит прикалываться! Я серьёзно.
— Серьёзно? Обратил бы. А что, уже есть кандидаты на вакантное место твоего жениха? Кого мне вызвать на дуэль? — он делает резкий выпад вперёд — в руке невидимая рапира.
Какие они всё-таки разные — папа и мама. А ведь полюбили же когда-то друг друга. Поженились, меня родили…
Словно прочитав мои мысли, папа говорит:
— Мы с твоей мамой познакомились, ещё когда студентами были. Я её один раз увидел — на лекции, в поточной аудитории — и сразу понял: это — моя будущая жена.
— Как ты это понял?
— Не знаю… Почувствовал. Два года за ней бегал, но мама у тебя гордая. Посмотрит на меня так свысока и говорит:
— Ты, Фомин, мал ещё, чтобы о женитьбе думать. Выучись сначала, на работу устройся, потом и поговорим.
— А ты?
— Ну я и выучился, устроился на работу в НИИ. Прихожу к твоей маме и спрашиваю:
— Теперь пойдёшь за меня?
— Теперь да, — говорит. — Только я тебя умоляю, сбрей, пожалуйста, эту свою синюю бороду — она колется.
— А она у тебя синяя была?!
— Да нет, это мама так фигурально выразилась.
— Ааа… И ты сбрил?
— Сбрил, и мы сразу же поженились. А потом ты родилась.
— А потом?
— Потом… — с папы на секунду слетает его весёлость. Но только на секунду. — Потом у меня опять борода стала расти. Каждый день новая, представляешь? Вообще, у геологов у всех так… Понимаешь, жизнь у нашего брата сложная была — безденежье, командировки, неприкаянность вечная… Вот мама не выдержала и уехала и тебя с собой забрала. А когда я за вами приехал в деревню, сказала, что уже всё. Всё кончено.
Некоторое время мы молчим.
— А мне она сказала, что ты умер. И что баба Лиза умерла.
Папа смотрит на меня с каким-то странным лицом. Как будто на него северный ветер дунул.
— Она так сказала?
— Да. И письма твои никогда мне не показывала.
После этого папа больше уже не шутил и не веселился. Он довёз меня до дома и уехал, так ничего и не сказав.
Когда ты влюблён в какого-нибудь человека, то всё время думаешь о нём. Может, даже и не хочешь думать, а всё равно думаешь. Само собой так получается. А ещё об этом человеке хочется постоянно говорить. Наверное, потому, что он поселился у тебя внутри и сидит там двадцать четыре часа в сутки. Когда ты спишь — он тебе снится, а когда бодрствуешь — тоже хочет бодрствовать вместе с тобой. Просто ему скучно сидеть там у тебя внутри, и он вылезает наружу.
Мне хочется думать и говорить о Максиме (Боже, Боже, я люблю его до смерти!). О том, какой он необыкновенный и какие необыкновенные он рисует картины! О том, какие у него морские глаза! О том, что сегодня на большой перемене, после математики, он сказал:
— Я в буфет. Тебе хот-дог купить?
Купить ли мне хот-дог? Да! Купи мне хот-дог, плиз, плиз! А лучше пойдём в буфет вместе, вместе отстоим в очереди и вместе купим по хот-догу и сок. Мы будем стоять у перил между третьим и четвёртым этажами, есть хот-доги, запивать их апельсиновым соком и болтать. О чём? Неважно! Можно попросить Максима, чтобы он рассказал о затонувшей бригантине, которую летом нашли дайверы — совсем рядом с берегом. Максим видел, как её поднимали со дна, — всю в ракушках и водорослях. Он рассказывал про это мальчишкам в классе, я слышала. Или можно спросить, какой фильм он смотрел недавно или какая у него любимая компьютерная игра. А ещё лучше попросить, чтобы он помог мне разобраться со смартиком. Я научилась пока только звонить и отправлять эсэмэски.
Я читала в «Космо» у Дины, что, если хочешь понравиться парню, надо попросить его о помощи. Они это просто обожают, мужчины. Сразу чувствуют себя сильными и нужными — это такой врождённый инстинкт с доисторических времён.
И я хочу ему сказать: «Давай пойдём в буфет вместе».
Но тут к Максиму подходит Чиж, Андрей Чижевич. В ушах у него сверкают камни, и он уверен, что похож на Дэвида Бекхэма — такой же крутой футболист и стильный мэн.
— Пошли похаваем?
И Максим, конечно, уходит — ведь они лучшие друзья.
А я — кто ему я? Даже ответить не могу нормально, когда спрашивают, хочу ли я хот-дог.
Максим исчезает в коридоре, а Чижевич в дверях вдруг оборачивается и орёт:
— А Макс у нас ужасный бабник — у него все бабы ужасные!
Как смешно!
И я опять сижу за партой одна, и думаю о Максиме, и хочу о нём говорить. Но с кем?
С мамой нельзя — она не поймёт. Скажет: «Не забивай себе голову всякой ерундой, тебе надо учиться!» С папой? С ним как-то неловко говорить о таких вещах, всё-таки он мужчина. Может, с Диной?
Я смотрю на неё критически: сидит за партой со своим ненаглядным айфиком. На лице хитрая улыбочка, порхают пальцы — с кем-то чатится. С ней тоже нельзя — сразу всем разболтает.
Если бы Лиза была жива! С ней можно было говорить о чём угодно — она всегда знала, что нужно ответить и когда стоит промолчать.
Наташа! Я вдруг вспоминаю, как классно мы ехали тогда на её белом кабриолете и как какой-то взрослый парень назвал меня красоткой…
Точно. Я поговорю о Максиме с ней.
Мы сидим на летней веранде ресторана «Зебра» — вокруг всё чёрно-белое, даже диваны и тарелки. И официанты чёрно-белые, как из кино про Чарли Чаплина. А перед глазами море — белое-белое. Такое солнце — всё на улице выгорело, даже тени. В глазах и в носу тоже море — дует тёплый бриз с далёкого турецкого берега. Даже в ушах море, как в морских раковинах, — это ссорятся с рыбаками чайки и волны. Волны не ссорятся — просто шуршат себе…
Наташа разглядывает меня с видимым удовольствием. На мне оливковое платье в сиреневый горох, которое мы вместе покупали в бутике, и красные босоножки.
— Ты сегодня птица из буйных тропиков, — говорит Наташа. — Яркая. Гордая. Оливковая, сиреневая, красная!