– Я думала, что эти расходы оплачивает агентство, – говорю я.
– Non (Нет).
– Но отель такой дорогой! Мы бы ни за что не решились останавливаться там, – говорит Скарлетт.
– Сожалею… pardon, mais (извините, но), мне нужно работать.
– Сколько комиссионных вы берете? Потому что мы получаем только тридцать процентов от выставленных нам счетов, – спрашиваю я.
– Агентство получает двадцать процентов, vous payez (вы платите) пятьдесят процентов французских налогов, а остальное c'est pour vous (причитается вам), – говорит она так, будто это неважно.
Мы в шоке. По-видимому, мы изначально задолжали агентству Paris Planning. Мы-то думали, что нас рекрутировали с полной оплатой поездки. А французские налоги! Как они могут быть такими огромными?
Мне повезло – меня выручают 2 400 долларов в дорожных чеках, вырученные от продажи моей машины. У Скарлетт нет такого резерва. Мы отправляемся в банк, чтобы открыть счета и вложить наши скудные средства. Заодно я депонирую свои дорожные чеки, чтобы их никто не украл из нашего гостиничного номера.
Хочу купить одежду, которая придаст мне более товарный вид на модельном рынке, но опасаюсь тратить деньги. Разоряюсь на зонтик и дешевые пластиковые сапоги для дождливой погоды, которые похожи на ковбойские сапоги – они такие идиотские, но мне понравились. Байкерская кожаная куртка, белая футболка без рисунка, джинсы покруче и какие-нибудь сапоги из натуральной кожи сильно повлияли бы на мой имидж, но я была слишком ответственна. Здесь все гораздо дороже, чем дома, и я не могу спустить свои деньги на одежду, когда мне нужны еда, жилье, фотографии и обратный билет. Нам надо переехать в отель подешевле.
Нахожу нам маленькую комнату в отеле Andrea. В ней есть шкаф для одежды и трехфутовая квадратная ванная комната с раковиной и туалетом. Душ в коридоре. Наша кровать немного шире, чем односпальная из двойного комплекта, стоит напротив радиатора и окна, выходящего во внутренний двор, расположенный четырьмя этажами ниже. Темная комната с грязными ободранными обоями, дырками в полу и ржавой раковиной меня не беспокоит. Я привыкаю и даже начинаю наслаждаться ветшающим Парижем. Распаковываю вещи в свою половину шкафа и кладу чемодан Скарлетт на кровать.
Мы решили отпраздновать переезд в ресторане Les Bains Douche. Поскольку мы модели, вышибала направляет нас прямо в темный клуб. Когда мои глаза привыкают к темноте, вижу парней, одетых как девушки, и девушек, одетых в винтаж, как сама делала это дома. Одна девушка одета в розовое платье пятидесятых годов с открытыми плечами и в черную кружевную вуаль, закрывающую ее лицо. Она курит через длинный черный мундштук, ее руки в розовых резиновых перчатках для мытья посуды Playtex. Ужасно завидую ее внешности.
Мы со Скарлетт прыгаем на танцпол, но, когда делаем перерыв и пытаемся сесть, подходит женщина и начинает кричать на нас. В конце концов выясняется, что нам не разрешают присаживаться, если мы не покупаем напитки, которые не можем себе позволить.
Мы бредем в другую сторону комнаты и видим пузырьки, вспенивающиеся в джакузи. Мужчина и женщина снимают одежду, залезают внутрь и начинают заниматься сексом. Никто, кажется, не обращает на них внимания. Мы стараемся не подавать вида, что шокированы этой сценой.
В три часа ночи мы на цыпочках поднимается по скрипучей лестнице отеля. Я поворачиваю ключ и открываю дверь в настоящее тепло. Какое облегчение. В другом нашем отеле отопление никогда не работало.
Скарлетт стягивает свой чемодан с кровати и забирается под одеяло. Когда я следую за ней, середина матраца полностью опускается на пол. Мы скатываемся в середину, смеясь и хныча одновременно.
– Теперь понимаю, почему здесь так дешево! – вопит она.
– Извини, следующее жилье ищешь ты. Я, очевидно, в этом не сильна!
Я перебрасываю ногу через край, цепляясь за боковину кровати, в то время как Скарлетт спит в середине. Но мы всегда просыпаемся в канаве.
Со всеми вычетами, которые агентство удерживает из моей зарплаты, я должна заработать втрое больше денег, чем зарабатывала в Лос-Анджелесе, – просто чтобы выжить. Заказные съемки для каталогов легче и оплачиваются лучше, чем работа в журналах, которой я, впрочем, и не получаю много. В каталогах мне платят около тысячи долларов в день, – хотя и получаю лишь небольшой процент от этой суммы. Журналы платят только двадцать пять долларов в день, даже Vogue. Меня не волнует, что я получу большой жирный ноль, если это съемка для Vogue! Но меня там нет.
Самая крупная компания почтово-посылочной торговли в Европе, 3 Suisses, отправляет меня на работу в города по всей Франции и Бельгии. Встаю до рассвета, когда Скарлетт еще спит. Она допоздна читает любовные романы в крошечной ванной, чтобы не мешать моему сну. Нелегко жить в такой непосредственной близости, особенно когда приходится спать друг на друге. Стараюсь не разбудить ее, когда ухожу.
Леденящий зимний воздух бьет мне в лицо. Единственные люди, достаточно безумные, чтобы выйти из дома в такую рань, это официанты кафе, которые моют тротуары водой из шланга, и проститутки, околачивающиеся возле железнодорожной станции. Кроме них, на улице никого.
Я рассматриваю массивное здание Гар-дю-Нор, Северного вокзала, пытаясь представить, как оно будет выглядеть, если счистить въевшуюся грязь. В моем воображении рисуется красивый кафедральный собор, украшенный огромными окнами и конструкциями из металла.
Билет первого класса до Брюсселя немного дороже обычного тарифа, но это того стоит и включает место в вагоне-ресторане, за столом с белыми льняными скатертями. Поезд трогается, и официант подает мне café crème (кофе со сливками) и теплый слоистый круассан на сливочном масле. Я пишу открытки и любуюсь красотами за окном. Луга ярко-зеленой, высокой, мокрой травы и очаровательные сельские домики выглядят как в сказке.
Единственная проблема работы с каталогами – это огромное количество одежды, которую нужно отснять. Две женщины трудятся в течение всего дня, устав до полусмерти, отпаривая и утюжа одежду, в то время как на мне вещи скалывают булавками и подклеивают скотчем, чтобы скрыть дефекты посадки. Затем я позирую – живот втянут, плечи назад – и жду, пока затвор щелкнет и свет погаснет.
Посмотри налево; посмотри направо; смотри прямо в камеру, словно я чертовски наслаждаюсь уродливой одеждой. Эти фотографии не попадут в мой бук, но я люблю своих клиентов. Они мне хорошо платят, кормят меня и даже поселяют меня в прелестный отель, в котором не могла бы позволить себе остановиться самостоятельно.
После пяти дней работы возвращаюсь на поезде из Брюсселя и прибываю на Северный вокзал Парижа около полуночи. Потом вместе со всеми другими иммигрантами сажусь на автобус и еду в свой район. Я измучена, и все тело болит от держания этих тупо неестественных каталожных поз, тем не менее ощущаю собственную продуктивность после завершения большой работы вместо пустого хождения по бесконечным просмотрам. Испытываю чувство выполненного долга, а деньги позволяют мне жить без лишней тревоги. Когда я наконец погружаюсь в канаву нашей кровати и заворачиваюсь в тонкое красное одеяло, то понимаю, что действительно счастлива. Я творю собственную жизнь в Париже и, хотя она не идеальна, делаю это по-своему, и мне это нравится.
Скарлетт задается целью найти нам гостиницу получше, даже разоряется на настоящие банные полотенца для нас обеих. Наше новое место, Le Bon Hôtel, находится рядом с Сеной, с видом на Нотр-Дам, если высунуться в окно. Комната светлая и солнечная, но главное – две отдельные кровати. Туалета нет, поэтому мы возвращаемся к тому, чтобы писать в биде.
Больше двух месяцев по заданиям Пеппер я занимаюсь кастингами второго эшелона и съемками для каталогов. Думала, что к этому времени уже уеду. И поскольку не имею желания ходить на их вечеринки, Жеральд отказывается помочь мне получить публикацию в журнале. Я решаюсь серьезно поговорить с ним. Власть у него в руках, а не у Пеппер. Мучительно думаю, что ему сказать, пока занимаюсь стандартными утренними процедурами.
В дверях моего любимого кафе дремлет огромный сенбернар. Я глажу его, разговариваю с ним по-французски, но он игнорирует меня. Перешагиваю через него, чтобы войти внутрь. Официанты, которые пару месяцев назад разозлились на меня за то, что я не говорю по-французски, теперь каждый день учат меня новым словам. Они великодушно пишут их на моей бумажной подставке для столовых приборов, по нескольку раз произнося их для меня. Я вырываю клочок и держу обрывки со словами в бумажнике, пока не запомню их. Моя грамматика отстает от моего словарного запаса, но теперь я преодолеваю трудности гораздо легче.
Сижу с моим café au lait (кофе с молоком) и яйцом вкрутую, репетируя свою речь – миллион версий фразы «вы не воспринимаете меня всерьез». И повторяю свой монолог всю дорогу до агентства. Вхожу в дверь и жду перед его рабочим местом. Наконец он отключается от телефона.
– Pardon, Gerald? (Простите, Жеральд?) Puis, je-vous parler? – я спрашиваю, могу ли поговорить с ним.
– Oui, qu’est-ce que vous voulez chérie? – он спрашивает меня, что я хочу, таким сладким тоном, какого никак не ожидала.
– Жеральд, ничего не имею против Пеппер, но я не была на просмотрах в журналах несколько недель. Не могли бы Жаклин, Ивлин и вы бронировать меня снова?
– Oui, chérie (Да, дорогая), почему бы и нет? Я снова отправлю тебя в крупные журналы. Нет абсолютно никакой причины, почему ты не могла бы добиться успеха в Париже, Жиль. Готов загружать тебя очень плотно до конца апреля. Если к тому времени у тебя все еще не будет нужного объема работы, отправлю тебя в Милан. Я поддержу тебя, chérie.
Он улыбается такой широкой улыбкой, что даже мимические морщинки по сторонам его голубых глаз тоже улыбаются.
Он наложил на меня взыскание за то, что я пожаловалась на вечеринки. Или, может быть, дело в том, что мои волосы переросли безобразную стадию. Сразу же попадаю на съемку для Jardin des Modes («Сад мод»), одного из лучших модных журналов Франции.