– Конечно, с удовольствием.
Делаю вид, что счастлива, но чувствую смущение. Понятия не имела, что у них есть ребенок. Может, они старались попасть в эту десятилетнюю отметку? Интересно, захочу ли я тоже иметь от него ребенка через десять лет?
– Ты все еще занимаешься с ней любовью? – спрашиваю я.
– Уже нет. Мне нравится заниматься любовью с тобой.
Чувствую себя польщенной, но сбитой с толку. Инес заставила Ламию говорить, будто она его дочь. Возможно, теперь они члены семьи, связанные платоническими отношениями. Он сказал, что его сперма заморожена в банке, поэтому она, должно быть, была искусственно оплодотворена. Какова бы ни была правда, мне нет дела до его спермы. Мне лишь нужно знать, что я владею его сердцем.
Отправляюсь в торговый центр, чтобы найти подарок для ребенка. Что купить малышу, у которого есть буквально все? И как мне следует одеться? Останавливаю выбор на плюшевом зверюшке и синем атласном одеяле для малыша Али и консервативном лавандовом платье с цветочным узором для себя.
Праздник в честь новорожденного, достойный принца, проводится в частных апартаментах. Цветы, воздушные шары, изысканные бутерброды и десерты, а также шампанское – все это лежит на длинных столиках. Здесь присутствуют мужчины и женщины, в отличие от чисто девичьих «минусовых дней рождения», на которых побывала. Я единственная «жена для удовольствия», приглашенная на праздник. Входит Ламия с гламурным видом (она напоминает Джоан Коллинз в «Династии»), в обтягивающем темно-лазурном бархатном платье, подходящих по цвету лодочках и нешуточных «драгоценностях для королевы» с синими сапфирами и бриллиантами, такими же, какие видела в каталогах в особняке Аднана в Париже.
Аднан приходит с маленьким Али. У него большие карие глаза и длинные ресницы, как у отца. Насколько я помню, его наряд также сшит из голубого бархата, гармонирующего с маминым туалетом. Аднан и Али играют вместе на полу, а Набила, его почти девятнадцатилетняя дочь, замечает меня и говорит:
– Ненавижу девушек моего отца. Он проводит с тобой слишком много времени. Я пыталась тебя возненавидеть, но почему-то на тебя это не распространяется.
– Рада, что трудно меня ненавидеть.
Сочувствую ей. И как он мог бы проводить с ней достаточно времени? Она кажется такой сердитой. Кто смог бы ее обвинить? У нас разница в возрасте всего лишь три года, но, будучи любовницей ее отца, чувствую себя гораздо старше. В этот момент я извиняюсь и отправляюсь спросить повара, как он создает все эти деликатесы.
Это странные семейные отношения. Чувствую себя бесконечно комфортнее наедине с Аднаном в его постели, где нет никакого неравенства.
После детского праздника больше не вижу Ламию, поэтому на всех деловых ужинах теперь я занимаю позицию силы напротив Аднана.
На одном ужине за столом собралось множество иностранных глав государств, некоторые – в арабских одеждах и платках, другие – в европейских костюмах. Для Аднана важно, чтобы я участвовала и развлекала его гостей. Эти разговоры – одни из самых стимулирующих, которые у меня когда-либо были.
Рядом с Аднаном сидит невероятно красивая девушка, которая напоминает мне Грейс Келли. Никогда не видела ее раньше.
– Это Милла. Она учится на врача в Финляндии, – гордо заявляет Аднан.
Как бы он меня представил? Это Джилл, модель из Лос-Анджелеса? Не подозревала, что он встречается со студентками колледжа. Я свергнута со своего престола и ревную.
После шампанского и многих перемен блюд мы все поднимаемся, чтобы поцеловаться в щеки и пожелать спокойной ночи. Аднан и я уезжаем в его серебряном пуленепробиваемом лимузине и возвращаемся в отель Sands.
Меня радует успокаивающий вид и запах ванили от свечей, мерцающих рядом с его кроватью. Он расстегивает мое платье и помогает мне выбраться из него. Я развязываю его галстук и расстегиваю рубашку. Мы стоим между его кроватью и гардеробной босыми ногами на холодном мраморном полу. Он в дюйме от моего лица, его оливковая кожа светится. Несомненно, он видит мою растерянность.
Он берет мое лицо в руки, смотрит мне в глаза и говорит:
– Я размышлял. Знаю, ты чувствуешь, что тебе нужно работать. Но если это так, тебе нужно получить образование. Тебе нужна серьезная карьера, Джилл, а не работа модели.
Стою молча, по моему лицу текут слезы.
– Ты знаешь, что я поддерживаю студентов колледжей по всему миру. Открыл школу в Кении. Каждому нужно образование, чтобы следовать своей страсти.
Я киваю.
– Ты прав. Мне трудно принимать подарки от тебя. Но на это я соглашусь.
Я опустошена и серьезна. Нахожусь на пороге огромных перемен и не могу перестать плакать.
Аднан только что передал мне ключ к моему будущему, и я это знаю. Выйдя на мировой уровень в работе модели, вместо того чтобы ходить в колледж, как большинство моих друзей, понимаю, насколько важно образование.
Не хочу заканчивать карьеру стареющей моделью, или работать официанткой, или делать какую-то другую отупляющую работу.
Теперь, более чем когда-либо, понимаю, что образование имеет решающее значение. Несомненно, он прав.
Он ведет меня к кровати и вытирает мне лицо руками.
– Дай мне знать, что ты решишь, и выясни, сколько это будет стоить. Я заплачу за все, что тебе нужно.
С ним эмоции обуревают меня по каждому поводу. Мы занимаемся любовью, а я продолжаю плакать. Пожелав ему спокойной ночи, прохожу по тусклому коридору в свою комнату, сажусь за стол в кресло, подвернув ноги, включаю лампу на минимум яркости. Уже четыре часа утра, но волнение не дает мне уснуть.
Засидевшись в тихом полумраке, вспоминаю событие, произошедшее несколько лет назад. В старшей школе я говорила с родителями о поступлении в Институт моды и мерчандайзинга (FIDM) в Лос-Анджелесе. Я была убеждена, что хочу там учиться, но плата за обучение составляла 1250 долларов в год, в пять раз больше, чем в колледже. Мои родители сказали, что после получения степени бакалавра искусств смогу поступить в государственную школу. Но это означало еще четыре года колледжа, прежде чем смогу поступить в FIDM. Нетерпение и решительность заставили меня искать более быстрый способ, и им оказалась работа модели. Однако я настолько увлеклась этим делом, что забыла свою первоначальную цель – отправиться в FIDM.
И произношу вслух:
– Хочу пойти в школу дизайна одежды!
Беру трубку, бронирую билет на рейс и сажусь на первый самолет из Вегаса.
Парижское высотное здание, 1980 год
Институт дизайна и мерчандайзинга моды
Март 1981 года, Лас-Вегас, Лос-Анджелес
Я уставилась в иллюминатор самолета на пастельную пустыню, находясь в нервном возбуждении и перебирая в уме возможности. В Париже есть школа моды, но если поступлю туда, то никогда не вернусь в США и мне будет не хватать моих друзей.
В Нью-Йорке есть FIT, Технологический институт моды, но я опасалась, что у меня возникнет соблазн вернуться к работе модели, потому что она подобна наркотику и может вызывать привыкание. Без шуток. Взлеты высоки, падения глубоки. Итак, я возвращаюсь к первоначальной причине, по которой в первую очередь начала работать моделью: учиться в FIDM.
Когда я побывала в FIDM во время учебы в старшей школе, институт располагался в здании обшарпанного торгового центра. Теперь он занимает несколько этажей высотного здания в центре города. Женщина в приемной комиссии говорит мне, что плата за обучение составляет 4 500 долларов в год (это дорого по меркам 1981 года, но не для Аднана). Консультант сообщает, что школа ежегодно проводит для выпускников большой показ моделей одежды, на который приходят специалисты отрасли. Некоторые студенты устраиваются на работу прямо со студенческой скамьи.
Возвращаюсь в Вегас, чтобы рассказать новости Аднану. Он работает в постели, когда я влетаю в комнату.
– Я нашла школу, куда хочу пойти! FIDM. Это Институт дизайна и мерчандайзинга моды, там учат дизайну, рисунку и технологии кроя. Это прекрасно!
Надеюсь, что он разделит мой энтузиазм.
Аднан откладывает свои бумаги.
– Иди сюда, дорогая.
Он приподнимает простыни. Я сбрасываю сапоги и запрыгиваю.
– Это хорошая новость. А когда ты закончишь учебу, я смогу открыть для тебя модный дом в Париже, если захочешь. Вспомни, я помог Кензо[7].
– Я подсчитала: мне понадобится около десяти тысяч долларов на двухлетнюю программу гуманитарного колледжа, включая расходы на книги и жизнь.
Аднан подходит к сейфу у изножья кровати и вытаскивает две большие пачки купюр, обернутые бумажными лентами.
– Вот двадцать тысяч долларов. Этого тебе должно хватить на некоторое время. Никакой работы, пока учишься в школе, хорошо? Тебе нужно сосредоточиться на учебе. Еще тебе потребуется автомобиль. Могу ли я купить тебе дом недалеко от школы?
– Нет, нет, и так уже слишком много.
Он возвращается в постель.
– Тебе понадобятся деньги на то, что покупают девушки, например помаду, – хихикает он.
Я прильнула к его шее, положив голову ему на плечо, и погладила его волосатую грудь в разрезе тауба.
– Не могу поверить, что ты делаешь это для меня.
Слезы катятся по моему лицу и капают на него.
Позже, когда возвращаюсь в свою комнату, я смотрю на деньги: две большие пачки хрустящих стодолларовых купюр, каждая из которых обернута узкой бумажной лентой. Пересчитываю купюры – сто банкнот в каждой пачке общей стоимостью 20 000 долларов. Никогда в своей жизни не видела таких денег. В воскресенье вечером, собираясь в аэропорт, засовываю пачки наличных в голенища моих черно-красных ковбойских сапог. У службы безопасности аэропорта обязательно возникнут вопросы, если они найдут их в моей сумочке.
Я так рада получить образование, что немного схожу с ума и записываюсь, помимо FIDM, на занятия французским языком в «Альянс Франсез» и южнокорейским боевым искусством хварандо. Также продолжаю работать моделью вопреки совету Аднана. На съемках в студии Джима Бритта в Голливуде спрашиваю, не знает ли кто-нибудь о квартире, которую можно снять недалеко от школы. Рекламный агент Клэр говорит, что под ее жильем этажом ниже сдается квартира, в Глендейле, всего в нескольких минутах от центра города. Я переезжаю со своей кроватью, ящиком для транспортировки, который использую в качестве кофейного столика, и двумя шезлонгами. Так совпало, что отец Клэр работает на брата Аднана, Эссама Хашогги.