— Вам понравилось? — спросил он, пнув ногой обескровленное тело. Я кивнул,
— Будет еще лучше, — заметил Ловлас. Он взял меня за руку.
— Но теперь, милорд, мы должны вернуться в наши телесные оболочки.
— Телесные? Ловлас кивнул.
— Ваш друг думает, что вы умерли. Я ощупал себя.
— Как странно, — сказал я, — все это время я чувствовал свое тело, но я же дух?
Ловлас презрительно пожал плечами.
— Оставьте подобные софизмы для спорщиков и богословов.
— Но это не софизм. Если у меня нет тела, как я ощущаю кровь в своих венах? Это настоящее удовольствие. Невыносимо думать, что это всего лишь сон.
Ловлас взял мою руку. Провел ею по своей груди, и я почувствовал упругие мускулы под кожей.
— Мы оба находимся во сне, — прошептал он. — Мы творим его и управляем им. Вы должны понять, сэр, что у нас есть власть претворять сны в реальность.
Я заглянул в его глаза, чувствуя, как его сосок твердеет при моем прикосновении. Я посмотрел на янычара,
— А он? — спросил я. — Неужели мне только приснилось, что я убил его?
Ловлас слабо улыбнулся, веселая жестокость была в его улыбке.
— Наши сны — это альков, куда мы заманиваем свои жертвы. Ваш турок мертв, а вы, сэр, вновь полны жизни. — Он взял меня за руку. — Пойдемте. Мы должны вернуться к вашему безутешному другу.
Когда мы очутились на кладбище, я оставил Ловласа на дороге, а сам побрел через могилы. Впереди за надгробием с турецким тюрбаном я увидел Хобхауза. Он горько рыдал над моим почерневшим трупом. Это было зрелище! Приятно посмотреть, как друзья будут оплакивать тебя на похоронах. Мне стало грустно от того, что я причиняю боль своему дорогому Хобхаузу. Подобно вспышке света я вернулся обратно в тело. Я открыл глаза, чувствуя, как кровь циркулирует по моим пересохшим венам.
Лорд Байрон закрыл глаза. Он улыбался своим воспоминаниям.
— Словно освободившись от тисков, мои члены возвращались к жизни. Шампанское после содовой, солнечный свет после тумана, женщина после долгого воздержания — все эти радости могут воскресить нас к жизни лишь на мгновение. Истинное воскрешение — это кровь для иссохшегося тела.
— Значит, вы пьете кровь во сне? — прервала его Ребекка. — Так вот как это происходит?
Лорд Байрон пристально посмотрел на нее.
— Не забывайте, — мягко произнес он, глядя на шею Ребекки, — что во сне я уже поймал вас. Ребекка задрожала, но не от страха.
— Но вы пили кровь Терезы, — сказала она. Лорд Байрон склонил голову.
— Значит, это не обязательно происходит во сне?
— Нет, конечно. — Лорд Байрон улыбнулся. — Существует много способов.
Ребекка смотрела на него, не отрывая глаз, испуганная и одновременно зачарованная.
— Что вы имеете в виду? — спросила она.
— Ловлас тем первым вечером соблазнил меня, показав один из способов. Ребекка нахмурилась.
— Соблазнил?
— Именно так. Я даже слышать об этом не хотел… сперва.
— Но ведь вам так понравилось. Вы испытали такое наслаждение.
— Да. — Он усмехнулся. — Но большое наслаждение всегда вызывает горькую оскомину, я был пресыщен кровью, вечером того же дня в деревне близ Эфеса я испытывал отвращение к самому себе, потому что убил человека, высосав его кровь; удивляюсь, как я не возненавидел себя. Была еще одна причина, по которой я не хотел поддаться соблазнительным речам Ловласа. Кровь заслонила все другие радости жизни. Даже еда и вино не могли доставить такого наслаждения, я забыл их вкус. К тому же у меня не было времени на разговоры о таинственных искусствах по добыванию новых Жертв.
— Ловлас снова хотел убивать?
— Да, — лорд Байрон помолчал. — Его новой жертвой должен был стать Хобхауз.
— Хобхауз?
Лорд Байрон кивнул и улыбнулся:
— Ловлас преклонялся перед породой.
— Он должен быть моим, — сказал он мне той же ночью. — Послушайте, Байрон, вот уже месяц, как я питаюсь крестьянами и вонючими греками. Тьфу, это я-то, истинный англичанин! Разве можно выжить, питаясь такой дрянью? Вы говорите, Хобхауз — выпускник Кэмбриджа? В таком случае он точно должен быть моим.
Я отрицательно покачал головой, но Ловлас продолжал настаивать.
— Он должен умереть, — говорил он. — Кроме того, он видел твою кончину и воскрешение. Я вздрогнул.
— Хобби не разбирается в медицине. Он думает, это был тепловой удар. Ловлас покачал головой.
— Это не имеет значения.
Он гладил меня по руке, в его взгляде читалось жгучее нетерпение. Я вздрогнул, но Ловлас не понял моего отвращения.
— Кровь — это восхитительно, — зашептал он, — но голубая кровь, сэр, что может сравниться с ней?
Я сказал, чтобы он оставил меня в покое. Ловлас рассмеялся.
— По-моему, милорд не понимает, чем он стал.
Я посмотрел на него.
— Надеюсь, не такой тварью, как вы.
Ловлас сжал мою руку.
— Не обманывайте себя, милорд, — прошептал он. Я холодно посмотрел на него.
— Я не собираюсь этого делать, — произнес я наконец.
— Неужели? — Ловлас зло усмехнулся. — Вы — воплощение греха. Отрицать это — гнусное лицемерие.
Он отпустил мою руку и стал спускаться по лунной дороге, ведущей в Эфес.
— Ваше тело, милорд, изнывает от жажды, — прокричал он.
Я продолжал смотреть на него. Он остановился и повернулся ко мне.
— Послушайте, Байрон, спросите себя самого — может ли такое существо, как вы, иметь друзей?
Он улыбнулся, отвернулся от меня и исчез во тьме. Я продолжал стоять, пытаясь изгнать из мыслей вопрос, эхом отдававшийся вокруг, затем покачал головой и побрел в комнату, где спал Хобхауз.
Всю ночь я был на страже. Мое тело было чистым, но во всех отношениях оскверненным. Первый раз после того, как я пил кровь, я ничего не извергал из себя. Я думал, что бы это могло означать? Неужели Ловлас был прав? Неужели изменения, произошедшие со мной, необратимы? Я неотступно следовал за Хобхаузом, словно его компания доставляла мне удовольствие. На следующий день мы посетили развалины Эфеса. Хобхауз, как обычно, рыскал в поисках надписей, я же, усевшись на холме, бывшем когда-то храмом Дианы, слушал заунывный вой шакалов. Эти звуки вызывали во мне печаль. Мне хотелось знать, куда исчез Ловлас. Я не чувствовал его здесь, среди руин, мои силы ослабли от жары, но я знал, что. он где-то близко. Ловлас обязательно вернется.
Он появился этой же ночью. Я почувствовал его приближение и увидел, как он подошел к кровати Хобхауза. Он низко склонился над его обнаженным горлом, острые как лезвия зубы сверкнули в темноте. Я схватил его за запястье, он беззвучно сопротивлялся, но безуспешно — я вытолкал его из комнаты на лестницу и только потом отпустил.
— Чертов ублюдок, — зарычал он, — отдай его мне.
Я преградил ему путь. Ловлас попытался оттолкнуть меня, но я схватил его за горло и стал душить, чувствуя прилив сил. Ловлас начал задыхаться, он пытался освободиться, я наслаждался его страхом, но наконец отпустил его. Он поморщился от боли, сглотнул, затем посмотрел на меня.
— Раны Господни, ну у вас и силища, сэр, — сказал он. — Жаль, что вы так близоруки по отношению к своему другу.
Я вежливо поклонился. Ловлас продолжал смотреть на меня, потирая шею, затем встал.
— Скажите, Байрон, — спросил он, слегка нахмурившись, — кто вас создал?
— Создал? — Я покачал головой. — Меня не создали, а превратили.
Ловлас слабо улыбнулся.
— Вас создали, сэр, — сказал он.
— Почему вы спрашиваете?
Ловлас еще раз потер шею и глубоко вздохнул.
— Я сегодня наблюдал за вами в Эфесе, — прошептал он. — Полтора века я вампир и искушен в этом. Но до сих пор не могу находится под палящими лучами солнца, как вы. Я удивлен, сэр, сбит с толку. Кто передал вам свою кровь, откуда в вас такая сила?
Я помедлил и назвал имя Вахель-паши. Насмешливый огонек промелькнул в глазах Ловласа.
— Я слышал о Вахель-паше, — медленно произнес он. — Он, кажется, маг? Алхимик? Я кивнул.
— Где он теперь? — спросил Ловлас.
— Почему вы спрашиваете? Ловлас улыбнулся.
— По-моему, он мало чему вас научил, милорд.
Я промолчал в ответ, развернулся и начал подниматься по лестнице. Но Ловлас догнал меня и схватил за руку.
— Вы убили его? — прошептал он. Я отдернул руку.
— Вы убили его! — Ловлас оскалился. — Вы убили его, поэтому в вас поднимается его кровь и бьет струей, как; фонтан в Сент-Джеймском парке.
Я повернулся. У меня мурашки забегали по спине.
— Как вы узнали? — спросил я.
Ловлас рассмеялся. Его глаза светились восторгом.
— Ходят слухи, милорд. Я услышал их у Трионидского озера, и мне захотелось узнать правду. Поэтому я здесь. — Он подошел вплотную ко мне. — Байрон, вы прокляты.
Я заглянул в его безжалостные глаза. Ненависть и гнев бушевали во мне.
— Убирайтесь, — прошептал я.
— Неужели вы собираетесь подавлять потребности своего естества, милорд?
Я схватил его за горло и отшвырнул назад. Но Ловлас продолжал ухмыляться.
— Вы можете обладать силой могущественного духа, но вы падший, как Люцифер, сын утра, падший, как все мы — падшие. Что ж ступайте, пресмыкайтесь перед своим ничтожным другом. Веселитесь с ним, но он смертен, он умрет.
— Если ты убьешь его, Ловлас…
— Да?
— Я убью тебя.
Ловлас насмешливо поклонился.
— Разве вы не знаете тайну, Байрон?
— Тайну?
— Ее вам не открыли. — Он не спросил, а скорее констатировал факт.
Я шагнул к нему. Ловлас поспешил к двери.
— Какую тайну? — снова спросил я.
— Вы прокляты, и все, кто дорог вам, тоже будут прокляты.
— Почему? Ловлас усмехнулся.
— Почему? Это тайна, сэр.
— Подождите.
Ловлас снова улыбнулся.
— Я полагаю, вы направляетесь в Константинополь?
— Подождите, — закричал я.
Ловлас поклонился и исчез. Я подбежал к двери, но его там не было. Ничего, кроме ночного ветерка. Мне показалось, что я слышу его смех и шепот, эхом отдававшиеся в моих мыслях: «Вы прокляты, и все, кто дорог вам, тоже будут прокляты». Вдалеке прокричал петух. Я покачал головой, развернулся и пошел в комнату, где спал Хобхауз.