Время летело, уже не меньше месяца прошло, как он вырвался из немецкого плена. Теперь он не знал, куда идти, немцев здесь не было. Не было вообще никого, кроме диких животных да его с Кисой. Иногда Кольше становилось очень грустно. Он понимал, надо что-то делать, не оставаться же здесь на всю жизнь. Он соорудил себе небольшой уютный шалаш, теперь не редкие моросящие дожди ему были не страшны. Киса зашла в этот лесной домик, обошла его и сразу выбрала себе место у входа. Еще одной удачей были заросли дикого лука. Тонкие луковичные стебли пучками покрывали весь берег горной речки. А росший на другом берегу густой кустарник оказался черной смородиной. Эти открытия для Кольши были определяющими. На ближайшее время он решил остаться жить здесь, а дальше видно будет, размышлял он.
Теперь густой смородиновый аромат наполнял его жизнь воспоминаниями о родной деревне, а лучок дополнил ежедневное мясное меню. Соорудив удочку, Кольша наловчился ловить здешнюю рыбу. Причем рыбы было здесь не просто много, а очень много. Ловить ее было легко, вся задача состояла в том, чтобы поймать крупную и вкусную рыбину. Самодельный крючок из иглы с наживкой еще не успевал коснуться поверхности воды, как оттуда, выпрыгивая десятками, кидались на нее мелкие костлявые рыбешки, вроде наших ершей. А крупная рыба ходила в глубине, и к ней забросить наживку никак не удавалось. Кольша стал хитрить, он бросал одновременно горсть гальки и делал заброс. В двух-трех случаях из десяти крючок с наживкой успевал проскочить поверхностный слой воды и уходил в глубину. Вот тогда начиналось самое интересное. Поплавок замирал на какое-то время, а потом начинал танцевать по глянцевой поверхности воды, выделывая загадочные фигуры, и только спустя несколько минут плавно нырял под воду. Только тогда Кольша и подсекал рыбу. Он делал это осторожно, боясь оборвать самодельную снасть. Выуживать двух-трехкилограммовых рыбин приходилось подолгу. С некоторых пор наблюдать за этой охотой стала Киса, она не скрывала своего любопытства и, как казалось иногда Кольше, испытывала к нему уважение, когда на берегу оказывалась крупная, сверкающая всеми цветами радуги рыбина. Кольша разделывал, поджаривал рыбу и, конечно, угощал Кису. Она была не прочь полакомиться и сырой, но терпеливо ждала угощения из Кольшиных рук. Это очень радовало парня.
Прифронтовая полоса. Сырохватов
Грузовик, вихляя колесами в разбитой гусеничными траками и размолотой тысячами человеческих ног дороге, буквально полз к фронту. Сырохватов пытался уснуть, но это оказалось невозможно. Старшего лейтенанта одолевали думы. Его отправили на фронт, причем в самое пекло. Об этом он узнал, еще когда выбирался из Москвы. Его везли в машине до самого штаба фронта, как арестанта.
Водитель шутил:
— Ох, жарко счас там, ох, жарко. Повезло тебе, товарищ старший лейтенант, из огня да в полымя, мне бы успеть отсель вернуться целым, а то така бабенка ждет, така бабенка, прям огонь…
В штабе вскрыли пакет и тут же направили замом в заградотряд на передовую. Для Сырохватова было не совсем понятно, что такое заградотряд, он понял только одно — на передовую, значит, под пули. «Вот гады, как ловко от меня решили избавиться», — решил он. Ничего, письмо попадет в нужные руки, и тогда его вернут, вот только надо дожить до того дня. Надо уберечь свою голову назло всем этим сволочам. И он это сможет, он сможет…
В кузове трясло и воняло кровью, грязными тряпками и еще чем-то нехорошим, отчего Сырохватову было не по себе. Когда вдруг грузовик остановился, он постучал по кабине и спросил у высунувшегося из двери водителя:
— Чего встал?
— Все, товарищ старший лейтенант, дальше пешком, моста-то, гляди, нет. Разбомбили, суки.
Небольшая речушка, через которую был мост, перекрыла движение. На берегах, и том, и этом, начинались толкотня и давка. Люди переходили реку вброд, глубина была небольшая, но технике хода не было. Несколько машин завязли в береговой грязи, теперь уже выдрать их могли только тягачи или танки. Но танков и тягачей не было, а в небе кружила немецкая «рама».
— Товарищ старший лейтенант, уходить отсюда надо, немец сейчас здесь живого места не оставит.
— Разворачивай машину. Другая дорога есть?
— Нет другой дороги.
— Тогда гони к лесу, там укроемся.
— Нет тут лесу, товарищ лейтенант, кусты разве что, да степь кругом… да и как тут теперь развернешься!.. Бросать надо машину, а самим в овраг сигать. Анька, бегом отсель, вона уже летят, суки…
Медсестра, выскочив из кабины, метнулась в сторону, водитель — за ней. Сырохватову ничего не оставалось делать, как спрыгнуть из кузова на землю и бежать за ними. И вовремя. Вой нескольких пикирующих самолетов навсегда разделил его жизнь на до и после войны, хотя для тысяч людей война уже давно шла… Кто-то истошно орал матом, кто-то вопил от страха или боли, кто-то кричал срывающимся от натуги голосом: «Воздух, воздух, ложись!» Только один солдат стоя стрелял из винтовки, пытаясь попасть в несущуюся к земле смерть…
Сырохватов бежал, падая на вздрагивающую от разрывов землю, вскакивал и снова бежал, пока не угодил со всего маху в овраг. Он не понял, почему земля вдруг ушла из-под его ног, и сильно расшиб лицо, неловко упав и скатившись по обрыву. Но это спасло ему жизнь, осколки разорвавшейся бомбы вспахали кромку обрыва через мгновение. Сырохватов лежал навзничь, медленно приходя в себя, кровь заливала лицо из рассеченной брови. Рядом в конвульсиях умирала медсестра, она спрыгнула в овраг чуть позже, ее тело было искромсано немецким железом. Шофер подполз к ним:
— Как ты, старлей?
Сырохватов его не услышал и молчал, из разбитой щеки кровь попадала в рот и струйкой стекала по подбородку на землю.
— Ух ты, готов… — Шофер ошибся насчет Сырохватова. Взглянув на медсестру, шофер закрыл лицо руками и отвернулся. Он ничем не мог помочь умирающей девушке.
Схватив брошенную кем-то винтовку, он пополз в сторону и скрылся в дыму горевшей, свалившейся в овраг полуторки.
Бомбежка продолжалась около получаса, но Сырохватов смог выбраться из оврага самостоятельно часа через два. То, что творилось на дороге и у разбитого моста, он не забудет никогда. Он шел, пытаясь найти свой вещмешок, он помнил, что выпрыгнул из машины с ним в руках, но потом, когда очнулся в овраге, мешка рядом не было. Его окликнул какой-то солдат:
— Товарищ старший лейтенант, идите сюда, здесь вас перевяжут.
Сырохватов подошел, его посадили на какой-то ящик, и немолодая женщина в форме военврача перевязала его голову.
— Вам надо в госпиталь, промыть раны, наложить швы… Ждите здесь, должна прийти машина… а лучше идите пешком, вы же сможете, здесь недалеко, километров пять-шесть. В рабочем поселке развернут эвакогоспиталь. Идите туда, по дороге, если что, вас подберут.
— Мне надо в часть, на фронт, — сказал Сырохватов.
— Тогда вам на тот берег.
— Туда еще попадешь, старлей, пошли вместе, — предложил ему капитан с перевязанной рукой.
Сырохватов посмотрел на него и кивнул:
— Хорошо, идем, капитан.
Сырохватов еще раз, уже без надежды, глянул вокруг и пошел вслед за шагавшим по обочине капитаном. Через полчаса они встретили идущую по дороге к мосту колонну грузовиков со снарядами. Молодой лейтенант, сопровождавший ее, был уверен, что мост цел. Когда ему сказали, что моста уже нет и пройти машинам не удастся, схватился за голову.
— Там же наш дивизион без снарядов! Что делать?
— На той стороне есть какие-то машины, по крайней мере до бомбежки были. Через речушку на руках… — Капитан не успел договорить.
— Немцы! Разворачивай машины! Быстро!
— Откуда здесь немцы? — Последнее, что услышал Сырохватов от лейтенанта. После разрыва снаряда лейтенант рухнул к его ногам.
Капитан потащил Сырохватова за рукав:
— Уходим, быстро…
Они нырнули в придорожный кустарник и побежали от дороги, на которой немецкие танки с ходу расстреливали наши грузовики с боеприпасами. Бежали сколько могли, пока, обессиленные, не упали на околице горящей деревушки на берегу тихой речки, наверное той же, которую они так и не смогли перейти.
— Как же прошли немцы? Мост же сгорел?
— Эх, старлей, немцы за полчаса через такую речку понтоны ставят. Ты что, первый раз на фронте?
— Да, первый раз, — признался Сырохватов. Он очень плохо себя чувствовал. Голова кружилась, распухшее лицо непрерывно ныло, один глаз заплыл окончательно, вторым глазом он едва видел.
— Надо в госпиталь, а то разбарабанило тебе лицо — мама родная не узнает. Идем, только вот куда? Вдоль реки пойдем, все не в чистом поле.
— Я не смогу идти, не вижу ни хрена…
— Идем, я помогу. — Капитан подал Сырохватову руку, помог подняться и буквально потащил его за собой.
Сырохватов едва шел, чуть не теряя сознание. Иногда ему казалось, что он видит какой-то жуткий сон. Что все это происходит не с ним. Что на самом деле он еще едет в поезде и, проснувшись, увидит перед собой того опрятного деда, который скажет ему: «Утро доброе, сударь, как спалось?»
— Старлей, как тебя там! Ты это чего, очнись, идти надо, идти! — шептал ему на ухо капитан, прижимаясь к земле у кромки какой-то канавы.
— Сейчас, дай передохнуть, ка… — очнувшись, заговорил Сырохватов, но капитан прикрыл рукой ему рот.
— Тихо, тихо, молчи, братишка, немцы совсем рядом… Если возьмут, нам крышка сразу, я замполит, да еще и еврей, а ты особист. У них приказ, сразу к стенке нашего брата, так что тихо, тихо, может, пронесет…
«Значит, вот как вы решили со мной разделаться. На фронт, значит. Нам коммунисты с железными нервами нужны! Все это вранье. Бросили заведомо на смерть, и дело с концом. Значит, верно, все пронизано предательством, все. Но Сырохватов не из таких. Нет, вы меня плохо знаете, товарищ комиссар. Плохо. Я выживу и вас, гадов ползучих, еще переживу…» Ярость туманила мозги Сырохватова.
— Эй, ты чего, старлей, там бормочешь, тихо! Говорю же, фрицы рядом.