— К вдове учительнице, говоришь? Я знаю. Слышу, как ты иногда играешь рядом. — Она показала па двери пурпуровой комнаты. — Только вот что я тебе скажу, ты должен научиться играть Моцарта и «Stille Nacht», ну и Бетховена, конечно. Но для него ты еще слишком молод. Ох да, молодой, — вздохнула она. — Тебе нужно было бы уехать к нам и там учиться в порядочном императорском кадетском корпусе. Ты бы мог там учиться и дружить с Отто. Какой-то Лаокоон на лестнице, — прибавила она. — Да ты бы нашел такого и у нас в кадетском корпусе…
— Ради бога, — ответил я почти резко. — И кадетские корпуса там уже давно не существуют. Я ведь твержу уж целый час, что императора нет и там!
— Кадетские корпуса там есть, — упрямо сказала она. — Никто их не уничтожал, и император там будет. Будет им Отто. Он самый старший и самый красивый, остальные слишком худые. Если бы ты с ним учился и дружил, как остальные наши мальчики…
Я схватил рюмку и посмотрел на искры, играющие на влажных стенках, и втянул носом резкий пряный запах…
Это заметил медведь и облизнулся.
— Так выпей, — сказал он. — Я знаю, тебе хочется. — Допей!
— Не делайте этого, — пропищала танцовщица. — У вас закружится голова. Голова вообще плохо держится, я чуть ее однажды не разбила.
— Но он ведь не из фарфора, — засмеялся медведь. — Разве он какой-нибудь Смоличек-малышок и ездит на олене с золотыми рогами? Он совсем живой. — И медведь показал лапкой на горло.
— Ну хватит, — вдруг сказала бабушка и опять стала шарить под рамой. — Хватит, и нечего баловаться с рюмкой. Все время через нее смотришь и портишь себе глаза. Тут и так темно. — И неожиданно добавила: — А почему не появляется Гюнтерк? Где… он, собственно говоря, находится? Где он, этот наш Гюнтерк, разве его здесь нет?..
У меня чуть слезы не брызнули из глаз. Я видел ее в полумраке, почти в темноте, в раме за стеклом, видел, как она прикрывала веки, смотрела вниз на диван, откуда на нее глядел медведь, как в последний раз шарила рукой где-то внизу, вынимала горсть конфет и бросала их через нижний край рамы медведю. Как говорила танцовщице: «Моя золотая сахарная барышня, не хотите ли тоже горсточку? Я вам брошу…» И танцовщица, склонив голову, с грустным лицом и молитвенно сложенными руками что-то шептала. Как медведь довольно урчал, чавкал, глотая, и смотрел на меня, а потом сказал: «Ты боишься, трусишь, значит, ты все же ездишь на олене, и этот ликер с лимоном не допьешь… не допьешь даже за школу, куда пойдешь через несколько дней, это нужно бы отпраздновать…» Это я видел и слышал, но все впустую. Ничего из того, что было у меня на сердце, я не сказал, ничего она мне не сказала, абсолютно ничего, только навеяла страх. Я встал с кресла и потихоньку вышел. «Ничего она мне не сказала, — подумал я, подходя к двери, — но все же мне было хорошо. Ведь она по крайней мере обратила на меня внимание, и я с ней мог говорить». На улице уже было темно, почти как ночью.
6
За пять дней до того, как мне идти в школу, опять произошло нечто необыкновенное и, как бывает, мгновенно, словно молния. А мать об этом и понятия не имела. Пошла она в гости и за разными покупками для школы — должна была вернуться к ужину. Мы с Руженкой ощутили это необыкновенное позднее, к вечеру, вскоре после того, как на улицу спустилась мертвая мгла.
— Страшно! — воскликнула Руженка, и в ее голосе слышалось волнение. — Я опять сама не своя. Прямо не своя. И нужно же было именно сегодня уйти матери в гости и за покупками. Разве я знаю, что к чему? Одна надежда, — она бросилась к окну так быстро, что я даже испугался, на улице расплылась мертвая мгла, — эта мгла нас спасет. Если не будет тока, пойдем поищем подсвечник.
— Какой подсвечник? — спросил я. — Тот русский?
— Тот старый русский, который зажигаем под бабушкой! — крикнула она. — Под этой страшной бабушкой в день ее рождения. И керосиновую лампу.
Она влетела в столовую, щелкнула выключателем, люстра зажглась. Свет отразился от скатерти, на которой были приготовлены приборы на три персоны — все из мейсенского фарфора.
— Здесь подсвечника нет, — крикнула она, — здесь накрыт стол на троих, быстро!..
Она оставила люстру зажженной и влетела в пурпуровую комнату, включила и там свет. Он отразился от крышки рояля, от зеркала, от телефона, от черных рам, в которых висели президенты.
— Где же этот подсвечник? — крикнула она и закрыла окно. — Здесь его тоже нет. Наверное, в передней… — Она влетела в переднюю. Как только она там оказалась — посмотрела на часы, на вешалку и воскликнула: — Ну, конечно, здесь тоже нет! Скорей, скорей!..
Мы вынули из шкафа синий чемодан, бросили его к зеркалу возле вешалки, она крикнула «в кухне» и побежала в кухню, прибежала оттуда со сдобной булкой. Булку мы бросили в синий чемодан, она крикнула «в ванной», побежала в ванную, вернулась с лезвиями для бритья. Бросила их в чемодан рядом с булкой, крикнула «в кладовке», полетела в кладовку, но вернулась с испуганным лицом.
— Какой там подсвечник! — крикнула она. — Там нет и лампы, а лежит всего-навсего колесико. Ну да, колесико с резиновым ободком! — И опять закричала: — Что же это такое? Разве такое у нас когда-нибудь было?
Мне ужасно захотелось посмотреть на это колесико, но тут вышел отец из кабинета и спросил, не сошли ли мы с ума.
— Ужас! — крикнула Руженка. — Я прямо сама по своя. В голову не приходит, что делать. Разве я знаю, что делать и как? Хоть бы подсвечник найти.
— А вы ничего не ищите, — сказал отец, открыл синий чемодан, выбросил оттуда булку и лезвия, вошел в пурпуровую комнату и погасил там свет, вошел в столовую и погасил люстру, посмотрел в окно на мертвую мглу — там пока не было дождя и не гремел гром, посмотрел на стол, где стоял сервиз из мейсенского фарфора на три персоны, и сказал, чтобы мы шли вниз, на первый этаж к Гронам…
И мы пошли вниз — на первый этаж к Гронам. Грон и его жена сидели в кухне за столом, свет горел, будто они знали, что мы придем, хотя они не могли этого знать, или просто я не понял, может, наоборот, они могли об этом знать — у них в углу стоял маленький домашний телефон, соединявший их с нашей квартирой. У хозяина была кривая шея и гигантские мускулистые руки, поросшие черной шерстью на запястьях, он положил руки на стол возле пепельницы, его жена сидела рядом — просто так. Когда мы вошли, пани встала, подбежала к плите, двумя руками схватила деревянную плаху, которая стояла возле сундука, быстро ее унесла в комнату, а когда вернулась, посмотрела на Руженку и вздохнула:
— Вот происшествие так происшествие…
Руженка была бледная, как всегда, когда приходила к Гронам и хозяин был дома. Она уж много лет боится дворника, особенно когда он обращается к ней со словом «барышня» и смотрит на ее шею. Но сейчас, после того, что сказала пани Гронова, Руженка оживилась и тотчас спросила, о каком происшествии идет речь. Пани Гронова сказала: «Это, с украденным ребенком». Страх у Руженки как рукой сняло. Дворник за столом кивнул, чтобы мы сели, и исподлобья посмотрел на меня, словно размышляя, можно ли при мне рассказывать. Но тут же осклабился.
— Почему бы и не рассказать? Кто из семьи полицейского, — усмехнулся он, — тот может слушать и не такие вещи. Закрой, пожалуйста, шкаф, — обратился он к жене.
Мы присели к столу, и я заметил, что в углу возле домашнего телефона стоит полуоткрытый шкаф. В нем я увидел какую-то палку, вроде копья или алебарды, и какие-то веревки. Но прежде чем пани Гронова закрыла шкаф, она как бы нарочно отошла от него, чтобы я мог получше рассмотреть, и тут я увидел то, что было позади копья-алебарды и веревок, и у меня мороз пробежал по коже. Там висело то самое красное трико, красная островерхая шапка, колпак, а под ними стоял топор. Как только я это увидел, пани Гронова закрыла двери шкафа и возвратилась к столу.
— Это какая-нибудь сказка? — спросил я.
Грон осклабился, ткнул сигарету в пепельницу и сказал:
— Хороша сказка, случай! Случай не случай, ничего особенного. Так вот представьте себе, родился у одного человека ребенок, а через неделю ангел на крылышках отнес его в рай. Жена, мать ребенка, ничего об этом не знала, лежала в горячке рядом… — Грон махнул рукой в сторону комнаты, куда пани Гронова только что отнесла плаху. — Но поскольку он, отец, ее муж, не хотел сдаваться на милость господню, ему пришла в голову гениальная идея. Ну просто, короче говоря, чтобы его жена, которая лежала в горячке, не знала, что ее ребенок в раю, а думала, что здесь. — Грон постучал рукой по столу и осклабился. — Он знал, что матери, когда идут в магазин, оставляют коляски на улице, и решил взять ребенка из такой вот коляски. Возьмет его и дома подложит жене под бок, как собственного. Ну что, разве не гениально?
Дворник вроде бы откашлялся или сделал только вид, потом опять осклабился и продолжал:
— Ну, конечно, ребенок должен быть грудным, приблизительно того же возраста и того же пола, а это можно узнать по одеяльцу. По его цвету… Но, прежде чем приступить к делу, как говорится, нужно было провести одну операцию. А именно спрятать своего мертвого ребенка. Он сказал жене, что вечером поедет на машине в Угржиневесь купить козу, а время как раз перед рождеством. Садится он вечером в машину, берет ящик с телом ребенка, отправляется за город, в лес, куда-то под Ржип, и там его закапывает в молодняке, чтобы можно было найти, даже если от него останется один скелетик. А на другой день приступает к главному делу. Останавливает он машину за углом возле проходного двора, выходит с хозяйственной сумкой, идет, а прежде чем войти в магазин, осматривает коляски, которые стоят тут на тротуаре… А может, и еще похитрей все сделал? Это умный человек, которого не так-то просто напугать. А чтобы никакая мамаша его ни в чем не заподозрила, он переходит на другую сторону и ждет, пока не появится кто-нибудь с коляской и не войдет в магазин. Тогда он проследует за вновь пришедшей мамашей, купит в магазине какую-нибудь ерунду, вроде заправки для супа или селедку, выйдет, схватит коляску, и, пока там эта пани в магазине будет кружиться, смотреть да выбирать бог знает что — крупу да молоко для каши, дрожжи, чтоб печь булки… — он спокойно с сумкой в руках проследует с коляской за угол. В проходном дворе наденет на ребенка другой чепчик, укутает в новый плед, коляску оставит где-нибудь у водопроводной колонки или возле урны — это все равно! — и скорей в машину. Конечно, все это он проделывает в перчатках не потому, что он уж такой благородный, а чтобы не оставить отпечатков пальцев. Значит, вскакивает в машину и драпает домой. Так, мол, и так, был, дескать, в Угржиневесе, козы не купил. Жене придется покупать утку — ведь рождество на носу. Ну что, я вас спрашиваю, разве не гениально? — Дворник оскалил зубы и странно усмехнулся.