Мы с Руженкой слова не могли вымолвить. Пани Гронова молча на нас поглядывала краешком глаза, дворник снова засмеялся, схватил сигарету, которая лежала рядом с пепельницей, чиркнул спичкой и закурил.
— Теперь предположим, — и он выпустил дым, — что кража шла как по маслу — так-то оно, собственно, и было. Никто его не узнал, когда он вошел в магазин, никто не обратил на него никакого внимания — это был большой магазин, куда ходит много покупателей, особенно перед рождеством, — никому и в голову ничего не пришло, когда он вышел из магазина с сумкой, взял коляску и поехал с ней за угол, да и там никто ничего не заметил. Мужчина въезжает с коляской в проходной двор, потом выходит со двора с ребенком на руках и садится в машину. Если бы даже нашелся такой умник, который обратил бы на него внимание, то все равно увидел бы, как говорится, только первую часть… Как мужчина въехал с коляской во двор… Или только вторую часть… как вышел со двора с ребенком. Но даже если бы видел, так сказать, и обе части… все равно не мог бы еще ничего заподозрить. Между наблюдением и, как говорится, подозрением в краже существует так называемый — не пугайтесь, пожалуйста, того, что я сейчас скажу! — умственный скачок, который происходит не обязательно только тогда, когда мы имеем дело с таким умником, который наперед уже подозревает. Такой умник, который заранее знает, что на этом месте произойдет кража, никогда на улице не появляется. Нужно еще сказать, что только святой дух мог осенить эту мать, которая была в магазине, чтобы она выбежала раньше, чем похититель сел бы в машину и уехал. Но этот случай он тоже учел. Такая мать, когда она побежит за угол, не станет рассматривать взрослых, а будет искать чепчик и одеяльце своего ребенка. Поэтому вор и поменял в проходном дворе чепчик и плед. Вы разве не знаете, что такое плед, какую вещь так называют… — Дворник выпустил изо рта дым и посмотрел на нас, потом махнул рукой и продолжал: — Так, значит, мужчина с ребенком весело уехал, ни одна живая душа его не заметила. Дома он положил в соседнюю комнату ребенка, — и Грон опять сделал жест по направлению к комнате, куда отнесли плахy, — ну и все было в порядке. Жена и не могла узнать, что рядом с ней — чужой ребенок. У нее была горячка, и она даже не рассмотрела как следует своего ребенка. К тому же это был младенец почти такого же возраста и, конечно, того же пола, а такие младенцы все похожи один на другого как две капли воды. Они отличаются только тем, что у каждого своя душа. — Дворник засмеялся. — Только душу никто не видит, разве что отец небесный.
В эту минуту за дверями дворницкой что-то загремело и в кухне погас свет. Руженка вскрикнула, а я посмотрел в окно, из которого, как только погас свет, на нас обрушилась мертвая мгла. Со стула, на котором сидел дворник, скользнула тень — это был он, дворник. Одним прыжком он очутился у двери. Сказал нам, чтобы мы спокойно сидели и что он сейчас зажжет свет.
— Опять что-то сломалось на станции, — заворчал он. — Чего этот народ только там делает, один бог знает! Сидите спокойно.
Мне показалось, что по лестнице прошумели чьи-то шаги, направляясь в нашу квартиру, кто-то к нам шел, но это были не мамины шаги. Мама была в гостях, должна была зайти в магазин и собиралась вернуться только к ужину. В пепельнице на столе догорала сигарета — маленький красный огонек светил в полумраке сквозь пепел. Потом в кухне снова зажегся огонь, из тени у двери появился дворник — он подошел к своему стулу, погасил огонек и пепельнице и сел.
— К нам кто-то пошел, пан Грон, — пробормотал я.
— Кто бы это мог быть, — сказал дворник, — разве что какой-нибудь призрак? Может, Коцоуркова понесла лимоны? — Грон засмеялся, потом рукой остановил Руженку, которая собралась встать. — Сидите спокойно, — сказал он.
Мы сидели словно каменные, и, кроме той минуты, когда погас свет и на лестнице раздались шаги, мы совсем забыли о том, что происходит у нас в квартире… И вдруг Руженка вздрогнула и только собралась открыть рот, чтобы что-то спросить, как дворник оскалил зубы. Она и звука не издала.
— Ничего не случилось, — махнул он рукой, — пострадавшие родители заявили о краже в полицию, а полиция начала искать. Молодой аспирант-криминалист, который воображал о себе бог знает что, воображал, что у него великое будущее, вел следствие. Он велел составить список всех умерших за этот месяц детей определенного возраста, он, видно, тоже думал, что ворами могли быть родители, у которых умерли дети,— это означает, что статистик стоит на втором месте после шантажиста. Только никаких результатов это не дало. Даже несмотря на то, что в уголовном розыске была в руках карточка с именем вора. Они ее спокойно отложили, потому что у вора-то ребенок не умер… — Дворник рассмеялся и продолжал: — Наконец этому аспиранту пришлось только пожать плечами. Хотя он и сказал, как это всегда говорится, что это особый случай, от которого он не отступится и будет продолжать расследование. Остальные его поняли как надо: будет, мол, стараться, чтобы сделать карьеру. А его тогдашний начальник — старый уголовный волк — даже похвалил его… Но какой смысл было продолжать следствие, если все свидетели, которых призвали по этому делу, были ни к чему. Особенно продавщица, которая отпускала пострадавшей крупу для каши и дрожжи для булок, пока коляска с ребенком весело катилась по тротуару за угол. Впрочем, этой продавщице крупно повезло — через некоторое время она выиграла в какую-то лотерею или еще где-то и разбогатела. Но это ж случаю не относится. Короче, ни к чему они не пришли. И так этот милый украденный ребенок до сего дня весело живет под чужим именем в какой-то чужой семье, в то время как их собственный ребенок на том свете в раю, а его телесная оболочка, закопанная в ящике в молодом лесу возле Ржипа, теперь похожа на скелет маленького зайца… Никто ничего не знает — только один человек на свете, его отец. Таких чужих детей, как говорится, у нас гораздо больше, чем кажется, только в газетах об этом писать нельзя — люди посходили бы с ума. Ну вот и все.
Дворник замолчал, посмотрел на нас исподлобья и оперся о подлокотники стула. Мы дрожали. Руженка еще больше, чем я. Пани Гронова перестала за нами приглядывать, она встала, принесла бутылку вина из шиповника и три рюмки, а потом еще четвертую, побольше, в которую налила сначала немного воды, — это было для меня.
— Ужасно, — сказала Руженка, когда немного пришла в себя и глотнула вина. — Так страшно. Чужой ребенок в чужой семье, и никто об этом не знает, только отец.
Дворник сидел и молчал, и его жена сидела и молчала, оба уставились в стол.
— Может, это из какого-нибудь романа? — вдруг спросила Руженка. — Или на самом деле было?
— Наверное, на самом деле, барышня, — сказал дворник и посмотрел Руженке на шею.
— Ничего, ничего, — быстро заговорила дворничиха, — я, барышня, сейчас вытру… — И тут же она принесла тряпку и вытерла вино, которое Руженка расплескала по столу, когда у нее затряслись руки. — Я вам, барышня, еще налью. Подождите, немножко водки…
Мне вдруг пришло в голову такое, отчего я страшно покраснел.
— Если это случилось на самом деле и вы знаете все, что рассказывали, — воскликнул я, — значит, выяснили, кто украл этого ребенка! Иначе вы бы этого не смогли рассказать.
Дворник поднял на меня глаза и испытующе поглядел.
— Не выяснили ни того, кто украл ребенка, ни как его украли, — ответил он. — Известно только, что возле магазина украли ребенка из коляски у одной женщины. Все остальное, что я рассказал, это — как такое называется? — предположение полиции, предположение того бывшего аспиранта-криминалиста, который верил в свое великое будущее. Который, если хотите знать, — сказал он и посмотрел на Руженку, как та пьет водку, — никогда вора не поймал и не устраивал обыска в его квартире. Потому что о воре, — сказал он загадочно и оскалил зубы, — ничего не известно. Барышня, выпейте еще.
В этот момент в углу кухни что-то тренькнуло, будто кто-то дотронулся пальцем до струны — это домашний телефон возле шкафа. Дворник вскочил, выбежал на лестницу и прикрыл за собой дверь. Прикрыл так плотно, будто запер, хотя не запер и даже не мог прикрыть плотнее, чем она прикрылась. Дворничиха принесла обратно плаху и поставила ее возле сундука. В углу как раз что-то заскрипело, и я увидел, что двери шкафа, рядом с телефоном, снова открываются. Наверное, они плохо держались и от сотрясения опять открылись. Дворничиха подскочила к шкафу, минутку постояла возле него, будто хотела, чтобы я еще раз увидел, что находится внутри, и у меня по спине снова пробежала дрожь. Увидел я копье или алебарду и веревки, а за ними это красное одеяние и красную островерхую шапку, колпак, а под ними топор… Потом дворничиха закрыла шкаф и за дверью их квартиры раздались шаги. Только теперь они направлялись сверху вниз, от нашей квартиры к выходу, видно, от нас кто-то уходил — шаги затихли где-то у стеклянных дверей, ведущих в дом. Потом дворник вошел в кухню.
— Коцоуркова ушла, — засмеялся он и кивнул нам. Мы с Руженкой вышли на лестницу. Отец как раз спускался вниз в кожаном пальто, в шляпе, с синим чемоданом в руке. Другая рука его была в кармане. Лицо отца было непроницаемо, глаза прищурены, во рту дымилась сигарета. Он спокойно попрощался с нами, сказал, чтобы я в школе не делал глупостей и что для матери в столовой он оставил записку. Потом кивнул дворничихе, стоявшей в дверях, и вместе с дворником, у которого одна рука тоже была в кармане, направились к выходу. Мы выбежали за ними, но отец обернулся и сказал, чтобы мы остались дома. Мы остались за стеклянными дверями в подъезде. На улице все еще стояла мертвая мгла, но дождя не было, гром не гремел и не сверкали молнии. Перед домом во тьме стоял большой черный автомобиль, а на противоположном тротуаре медленно прохаживались двое в прорезиненных плащах — один поменьше, почти мальчик, другой побольше, походивший на женщину. Продолжая держать руку в кармане, дворник проводил отца к машине, открыл ему дверцу, подождал, пока отец влезет, потом дверцу захлопнул и автомобиль тронулся.