И тут я опять удивился, но, прежде чем я открыл рот, Руженка продолжила:
— На ту картину ездят смотреть рыцари, княжны, принцессы и короли со всего света, перед картиной они садятся в бархатные кресла и сидят там долгие часы в божественном размышлении, растроганные печальным выражением лица и тоской в глазах, и они плачут. Плачут над человеческим горем. Над человеческим горем на портрете. Рыцари, княжны, принцессы и короли со всего света. Как и бабушка, которая туда тоже ездила. В карете, запряженной парой или двумя парами белых лошадей. Плачут, как и она плачет на картине, дама в черном…
Наконец Руженка дочистила ковер, мы были в столовой, и ей пришлось выключить пылесос, чтобы перенести его в соседнюю комнату, а я воспользовался минуткой чтобы наконец спросить:
— Кто, собственно, на картине нарисован — пани Кратинова или паж? — Не укладывалось у меня это в голове, чем дальше, тем больше. — Правда, я этого не понимаю…
И тут Руженка сказала, что этого не понимают даже ученые. Что это загадка, которую до сих пор никто не разгадал. Кто, собственно, на картине нарисован. Кого пани Кратинова рисовала в зеркале в ту страшную ночь, прежде чем открылись двери и он вошел с корзиной и тортом. Некоторые ученые говорят, что она рисовала себя, другие, что рисовала пажа, в которого была переодета, а третьи утверждают, что рисовала того милого, который ее не любил и хотел убить. И что загадку разгадают только тогда, когда пани Кратинова найдет покой. Когда она перестанет блуждать по свету и слезы высохнут на ее бледном лице, на трясущихся губах, на белых волосах. Только тогда люди узнают, кто нарисован на этой картине. Но тогда уже не будут к ней ездить рыцари, княжны, принцессы и короли и плакать над человеческим горем — этого уже не потребуется. Но пока что еще нужно…
И тут опять меня что-то осенило, и я спросил. Откуда Руженка, собственно, знает, что пани Кратинова в черном, с бледным лицом и белыми волосами? Если так на картине, то какой же это молодой человек? Или она знает, как выглядит пани Кратинова только в ее теперешнем виде? Тут Руженка сказала, что я прав. Что это она знает не по картине, а по привидению. Как она появляется у алтаря и креста, в склепах, замках, старых покинутых дворцах, в болотах, квартирах и у непослушных детей. Не приведи бог, чтобы и у нас… И знает она все это по фильму, который видела вместе с Коцоурковой… И наконец сказала, что так оно и есть, и это все. Вся эта страшная история о несчастной пани Кратнновой… И каждую, мол, минуту может вернуться мать от жены генерала. Руженка выключила пылесос и поставила его в кладовку.
Мне было очень жалко пани Кратинову. Я все время о ней думал. Я думал о ней весь оставшийся вечер и на следующий день. Временами мне казалось, что такую плохую жизнь она не заслужила, — ведь графа она убила по ошибке. Что ее милый был гораздо больше виноват, чем она. Потому что она его любила, а он хотел ее убить. Так что она просто опередила его…
А когда на следующий вечер, на десятый день после того случая в парке, опять никого не оказалось дома, я сказал Руженке, о чем я думал. Кто виноват больше… И тут она сразу схватила пылесос и стала возить его по коврам и вытирать с мебели пыль, хотя до ужина было еще далеко, а после ужина она никуда не собиралась. Она воскликнула, что пусть будет, как будет, но пани Кратинова убила и должна страдать.
— Так не годится, чтобы ее душа не отбыла срок в чистилище, — сказала Руженка, — в чистилище должна попасть каждая такая душа, а то это будет несправедливо. Но в конце концов придет ей спасение, как я вчера сказала, это же не навечно... — И тут же добавила, что ее милый, который ее не любил, конечно, должен тоже страдать. Он тоже блуждает по лесам, полям, горам, постройкам, болотам, вокзалам и покинутым дворцам… И это было печально, может, еще печальней, потому что ничего нельзя поделать — ведь он хотел пани Кратинову убить. — Только его душа уже дождалась спасения, — сказала Руженка, — его пребывание в чистилище кончилось. Раньше, чем ее. Потому что в его случае была неизбежность кровной мести…
Потом она вдруг перестала чистить ковер, мы были как раз в передней между вешалкой с зеркалом и часами, которые идут на десять минут вперед. Она поставила пылесос и сказала, что должна мне еще кое-что сообщить. Что она вчера об этом совсем забыла. Это еще не конец, и самое главное…
— В полуразрушенном замке в Италии рядом с первой картиной в замечательной резной раме висит еще другая картина без рамы — на ней нарисован он. Этот ее милый, который ее не любил и которого она проткнула. Когда он ночью пришел к ней с корзиной. Не известно, может, это настоящий граф, который ее любил, потому что в тот вечер милый переоделся в его одежду. Некоторые ученые даже говорят, что это ни тот, ни другой, а неродной сын графа, который убежал. И тот второй портрет гораздо красивей и печальней, чем первый портрет пажа — дамы в черном, хотя он и без рамы... И собственно, те рыцари, княжны, принцессы и короли со всего света ездят в этот Калабрийский замок из-за той второй картины. Над ней плачут больше, чем над первой, из-за которой туда не ездят. Плачут над человеческим горем… И бабушка туда ездила из-за второго портрета. В карете, запряженной парой белых лошадей или двумя парами. В старости она читала книжки о душах в чистилище и вообще ее было трудно выносить…
А поскольку я о страшной истории с пани Кратиновой все эти дни продолжал думать, у меня снова и снова возникали вопросы. Хотя бы почему убежавший пасынок настоящего графа проклял отца и несчастную пани Кратинову? А потому, что вся эта история была такая запутанная и такая неясная, я тут же забывал все эти вопросы и ни один из них Руженке не мог задать. Но однажды я все-таки вспомнил один вопрос и задал его Руженке.
Как-то после ужина, когда никого не было дома и Руженка начала пылесосить, — прошло уже три воскресенья после того случая в парке. Она мне ответила, что она уже все рассказала и больше ей ни до чего дела нет. Все остальное, мол, знала только камеристка Зеленкова, но она уже давно в могиле, как и все, которые когда-то были и жили, а теперь их давно уже нет на свете. Потому что так проходит человеческая жизнь и всякая слава. И пустилась говорить о Суслике, к которому ходит за мясом, о Гроне, что у того есть топор, о жене генерала, о приближающемся рождестве… А потом упомянула об отцовском кабинете. Что туда никто из нас не имеет права ходить, только в исключительных случаях и когда там находится отец, и что мы даже не знаем, как выглядит этот самый кабинет. Самое большее, о чем мы знаем, так это о громадном красном ковре, который похож на тот, что был у дедушки. Но об этом она упомянула с опаской — только прошептала, пошевелила губами — и перевела разговор на другую тему. Начала исподволь и осторожно рассуждать о политической ситуации. О напряженной политической ситуации, как говорят, главным образом в соседнем дедушкином государстве, куда, говорят, начинают просачиваться варвары от других соседей…
Это мне было не так уж интересно, и я перестал ходить за Руженкой, когда она после ужина или перед ним пылесосила ковры. Впрочем, она чем дальше, тем меньше убирала квартиру, и в конце концов ее с пылесосом вообще нельзя было увидеть, точно так же как и до этого.
12
За неделю перед концом полугодия отец во время ужина спросил меня, делаю ли я когда-нибудь уроки.
— С той поры, как ты ходишь в гимназию, я еще ни разу не видел, чтобы ты сидел за книгой или делал письменное задание, — сказал он за ужином в столовой, сидя спиной к зеркалу, под которым стоял графин с водой. — С той поры, как ты ходишь в гимназию, я ни разу не слышал, чтобы ты сказал о ней хоть пару слов.
— Учусь как полагается, — ответил я, но слова отца меня смутили. Что он мог знать о том, как я учусь, или слышать, если бы я даже рассказывал о гимназии? Ведь его почти никогда не бывает дома, а если он и дома, то сидит в своем кабинете, куда я ни в коем случае не могу входить; ко мне в комнату он никогда не приходит и никогда со мной не заговаривает. — Учусь хорошо, — подтвердил я, — так что, надеюсь, дома мне учить ничего не надо.
Он сказал, что через неделю увидит, как я учусь, и обратился к Руженке. Он ей велел, чтобы все пустые бутылки из кладовки она перенесла в кухню, а этот топор от Грона, который там, отдала наточить, чтобы в течение недели он был готов. Встал и ушел из столовой. Мать подошла к зеркалу, посмотрела на графин с водой, который блестел, словно пузатый хрустальный шар, а потом стала там что-то искать. Пожала плечами и со странной озабоченностью в голосе велела Руженке убирать со стола.
Целую неделю о моем ученье никто не вспоминал. Отец приходил домой поздно вечером, когда я собирался уже спать. Я по шагам узнавал, что он направляется прямо в свой кабинет, а иногда я совсем не слышал, как он проходил, наверное возвращался ночью, когда я видел десятый сон. Но вчера случилось такое, что меня ошарашило. Вчера, перед концом второй четверти, отец пришел домой опять рано, спросил Руженку, неужели две бутылочки, которые, стоят в кухне на полке, — это все те, что были в кладовке, и наточила ли она Гронов топор? Потом он с нами ужинал, а в конце ужина сказал:
— Если принесешь завтра хороший табель, то я возьму тебя на пасху в Вену. Поедем ночью. В автомобиле.
Это было так неожиданно, что я в первый момент забыл закрыть рот. Я думал, что ослышался или это свистели дрозды? Когда же я увидел, что мать качает головой, а Руженка что-то воскликнула о каком-то голубом свитере, который мне, мол, нужно взять в дорогу, чтобы ночью не простудился, я поверил, что и в самом деле я не ослышался. Я вскочил со стула, сказал спокойной ночи и побежал к себе в комнату. В темноте я переоделся в новую светлую пижаму, на которой были бледно-розовые полоски, лег в постель и спрятал голову под одеяло. Пододеяльник был белоснежный, крахмальный, сухой, это был новый пододеяльник, так же как и пижама, и пахнул какими-то цветами, я чувствовал себя под ним как в раю. На пасху в Вену! В Вену среди школьного года и к тому же — невероятно — с отцом! В Вену он вообще не ездит, пришло мне в голову, з