ачем он собирается туда? И почему ночью? Навестить родственников матери, засмеялся я, и вспомнил нашего замечательного красивого Гини. Мне захотелось встать и пойти в комнату к бабушке. Но этого нельзя было сделать. В передней раздавались шаги отца, торопливый звон бутылок, целого вороха бутылок, которые переносили из кладовки в кухню, шум, производимый Руженкой, которая вытаскивала из кладовки топор, я смеялся в душе, но встать и пойти в комнату к бабушке и просто так посидеть там в пижаме я не мог… Едем мы в Вену из-за Гини или нет — значения не имеет, рассудил я, лучше я буду думать о том, на что стоит посмотреть в Вене. Днем в воскресенье пойду к Дворцу, когда там будут менять караул, в оба музея, которые стоят один против другого на, Рингштрасее, а между ними памятник Марии-Терезии, она изображена сидящей… Как все это было давно… К святому Стефану, против него, почти прямо против входа в храм, есть магазинчик с разными пирожными, каких, пожалуй, не сыщешь во всей Вене, там есть и витые трубочки с кремом, я обязательно пойду к святому Михаилу, куда нельзя не пойти, и я улыбнулся, там есть одна редкость — скамейка, на которой сидела бабушка… Пойду к капуцинам, где императорские гробницы, на Пратер, если там уже будет работать гигантское колесо, покатаюсь на нем, как только подавлю в себе первый страх, а потом… Я вдруг вспомнил, и сердце у меня екнуло, так что я даже свистнул, ну, конечно, как же я не вспомнил. Водная улица!
Водная улица.
Двухэтажные дома, с белой штукатуркой и красной геранью за окнами, стоят на одной стороне, а на другой стороне — насыпь с зелеными перилами, обложенная камнем, — на нее можно взбираться по лестнице. На одном конце улицы небольшой железнодорожный туннель и двор с аллеей густых деревьев, в этом дворе иногда играют на шарманке. На другом — небольшая площадь с тирольским трактиром и кирхой, на кирху слетаются жирные зобастые голуби, они ходят вперевалку по карнизам полукруглых окон и воркуют. А сама Водная улица!..
Во-первых, на ней есть общинный колодец, из которого Курт набирал воду в деревянное ведро — ведро было больше, чем он сам. Но Курт нес это ведро и ходил по воду каждый день — у него больные родители. Под перилами у насыпи лежит круглый камень, на который наткнулся Индра, когда гордо защищался от каких-то злых мальчишек, — те повалили его на землю. Он пришел домой, и у него текла кровь непонятно откуда — не то из носа, не то изо рта. Но отец на него только посмотрел, он положил ему руку на плечо и сказал, чтобы Индра не расстраивался. Что он положит ему компресс и все будет в порядке. В доме номер пять живет герр Вольфганг Бюргер. У него есть совсем маленький мальчик Тони, который однажды потерял на улице деньги. Он страшно плакал и не хотел возвращаться домой — эти деньги ему дал отец на праздник. Но отец — герр Бюргер — позвал его из окна, потому что был готов ужин — картофельная похлебка, — и Тони пошел. Через площадь с кирхой и тирольским трактиром мальчики возвращались из школы — там фрау Розенкранц летом продает мороженое, зимой — каштаны и целую кучу других вещей. Отец Карла ходил туда с работы и иногда покупал у этой фрау что-нибудь для Карла. Однажды он обещал, если Карл принесет хороший табель, купить велосипед, и, так как Карл принес хороший табель, велосипед стоял на другой день в кухне возле его постели. Через туннель и аллею густых деревьев на другом конце улицы мальчики ходили в лес, который был где-то очень далеко, где-то за Водной улицей, за городом, и в этом лесу… хоть это и было невероятно, но совершенная правда. Они ходили туда с лассо. Карл, Курт, Индра и даже маленький Тони за ними бегал… Когда я об этом вспомнил, у меня закружилась голова. Все это я видел в одном фильме, который у нас показывали в прошлом году осенью с Кэт Дорш и Паулем Хорбигером… И теперь я надеялся увидеть Водную улицу собственными глазами, включая все, что в ней было, — сенбернара, четвероногого друга, который там прогуливался, кошек на крылечках домов, а на насыпи разгуливающих кур. Мне так хотелось все это увидеть, что я решил пойти туда сейчас же, как мы приедем в Вену. Прежде чем во Дворец, в музеи, на Пратер и к гробницам у капуцинов. Должно быть, эта улица где-то на окраине, подумал я, где-то за городом — где точно, я не знаю, но это ничего, я спрошу полицейского и доберусь туда на трамвае, может, и на автобусе. Все зависело от моего табеля, и я, лежа под одеялом, издававшим аромат цветов, стал думать о школе… Ну, а на другой день, на другой день в школе, когда нам выдавали табели, я забеспокоился.
В классе мертвая тишина, от нашей парты пахнет апельсинами. Брахтл принес три апельсина и перед звонком дал их Минеку, Буке и мне, а потом смотрел, как мы их едим. Не знаю, почему он всем роздал, а себе не оставил. Я предложил ему кусочек — он взял, то же самое сделали Минек и Бука… Так вот от нашей парты пахло апельсинами, а в классе мертвая тишина. Некоторые, как, например, Царда, Дател и Коня, боялись. Копейтко в своей полосатой куртке с короткими рукавами трясся так, что это было видно, другие были спокойней или притворялись. Некоторые на самом деле были спокойны, как Тиефтрунк на последней парте, Бука и Вильда Брахтл. Брахтл вынул из кармана черно-белую обезьянку из стекла, которую я ему подарил, и поставил ее на парту посредине между своей и моей половиной, чтобы она нас хранила. Она поглядывала на нас весело и лукаво, и только сейчас я заметил, что она немного косит. Мы смотрим на пана учителя, стоящего за кафедрой, у него зеленый галстук и очки, которые он то снимает, то надевает, над ним висят портреты двух президентов и тяжелый темный крест. Учитель каждому говорит два-три приветливых слова, а потом вызывает, чтобы тот взял табель, это похоже на приглашение к престолу господа бога. Арнштейну он сказал, что ему следовало бы исправиться по географии и естествознанию. Бернарда похвалил. Брахтла тоже, ему нужно немножко нажать на историю. Когда Брахтл вернулся с табелем к парте, он пожал мне руку и взял у меня кусочек апельсиновой кожуры, которую стал жевать. Если бы я был на твоем месте, подумал я, я мог быть спокоен, все было бы в порядке. Он пододвинул поближе ко мне обезьянку и сказал, чтобы я не боялся. У Броновского очень хорошие отметки. Когда он возвращался на свою парту, улыбнулся мне и кивнул головой. Если бы я был на твоем месте, подумал я опять, то был бы уверен, что еду. Пока что я не уверен… Бука немного исправился по математике, но у него достаточно троек, его это не слишком тревожит. Когда он вернулся на свою парту, то зашептал мне — он думал, что табель будет хуже.
— Ваша обезьянка косая, — сказал он нам через плечо. — Дай-ка мне тоже кусочек кожуры, я свою уже выбросил.
Хуже дела обстояли у Царды. Но он может еще исправиться до конца года. Словом, каждый из нас мог исправиться. Ченек и Доубек тоже. Пан учитель им сказал, чтобы они не шептались на уроках, а то он их рассадит… Потом подошла очередь Цисаржа, Датела, Даубнера, Догальтского… Догальтский, который часто ездит в Вену и знает ее, наверное, так же хорошо, как я… тут уж я совсем забеспокоился. Что говорил пан учитель Досталу, я уже не слышал. Произнесли мое имя…
Сердце у меня стучало, как колокол, и меня охватила тоска. Как первый раз, когда я пришел в класс. Но тогда я был растерян и чувствовал, что меня кто-то преследовал всю дорогу, сейчас я просто боялся, что отец меня не возьмет в Вену. Брахтл коснулся моей руки, которой я держался за парту, несколько раз ее погладил чем-то твердым и холодным — стеклянной обезьянкой… потом снова зашептал, чтобы я не боялся.
— Поедешь, не бойся… — зашептал он, и я подумал, что если бы по какому-нибудь предмету я и не очень-то, все равно я могу ехать, ведь из-за одного предмета… А получилось все хорошо.
Пан учитель сказал, чтобы я научился делить с остатком, и позвал меня к кафедре. Вена была спасена.
Вернувшись к парте, я положил в рот кусок апельсиновой кожуры. Она мне не понравилась — была горькая, но это уже не имело значения. Пришла очередь Фюрста, который иногда ездит в Вену, потому что, говорят, у него там родственники, его парта через проход рядом с нашей. Сегодня он был отутюженный и накрахмаленный больше, чем обычно, вырядился, будто бог знает какой праздник, шел к кафедре словно павлин, хотя оснований к этому не было никаких, табель у него был плохой, некоторые вслух над ним подшучивали. Грунд, лучший ученик в классе, пошел к кафедре так же спокойно и уверенно, как и отвечает на уроках, когда его вызывают. Когда он возвращался к парте, кивнул мне и улыбнулся. Он охотно со мной подружился бы, хотя я его не очень люблю. Вызвали Гласного, Хадиму, потом Катца. У последнего были одни пятерки, даже по географии и естествознанию. Когда он шел обратно на заднюю парту возле печки, он посмотрел на меня ясными темными глазами и улыбнулся, Мойша — поэт. У Кони дела были плохи, особенно по географии и естествознанию, он возвращался на свое место довольно испуганный, но он мог еще исправиться. Исправиться может каждый. Потом настала очередь Коломаза и Копейтки, у них дела были не так плохи, как они думали. Когда Копейтко возвращался на место в своей куртке с короткими рукавами, он подпрыгивал, про остальных я уже не слушал, только про Линднера, провалившегося по всем предметам, по которым только можно, а потом я опомнился, когда вызвали Иржи Минека, — у него все отлично. Когда он вернулся на место, Брахтл положил ему руку на голову и дал кусок апельсиновой кожуры. От нашей парты пахло апельсинами, как в райском саду, и я радовался. Радовался за Брахтла, Минека, Бродовского, Катца и Буку, которые думали, что табель будет хуже, а главное, радовался из-за Вены, куда поеду с отцом на пасху ночью на машине. Это зависело от табеля.
На большой перемене мы побежали во двор, куда иногда бегаем, когда нам надоедает ходить по коридору, земля была прихвачена морозцем, но снега, который падал во вторник, уже не было — школьный сторож его сгреб.
Мы собрались в уголке возле гимнастического зала и стали болтать.