— Кошмар, — бросилась она ко мне, когда вышла от предсказательницы, а я ее ждал у газового фонаря. — Кошмар! Она нагадала мне будущее. Я теперь знаю, что меня ждет и чего мне не избежать. А все остальное, из-за чего мы сюда шли, что нужно было испытать, хотя бы высунув язык, босиком, чего требовала сама жизнь… — Она махнула рукой и засмеялась так, что я испугался. — Ничего там этого нет. Даже этого зуба. Пошли.
Когда мы на обратном пути проходили аркаду, где стояла уже тишина и не было уже ни кошек, ни канареек, ни прилавка с посудой, ни бабки с пряностями, а все уже давно разошлись по домам, не было даже турка, и только вдалеке на другом конце аркады кто-то стоял — это был цветочник, один-единственный, он продолжал стоять, и на красные бутоны роз, которые он еще не продал и которые были сделаны из восковой бумаги опускался серый вечерний туман. Он быстро густел. Там под сводами аркады, которая тоже погружалась в туман, Руженка воскликнула:
— Коцоуркова не врала, Коцоуркова сказала правду. Это великолепная предсказательница. Я получу известие и буду долго жить. У меня предсказательский дар, который я должна развивать в себе, я открою предсказательское заведение и буду купаться в золоте… Ну, а про наш дом, как я сказала, — она засмеялась и махнула рукой, — так ничего там нет особенного. От этого можно спастись. Не следует подавать виду, нужно пересилить себя, укротить, держать себя в узде, надеть шоры и… не лезть в его дела. Для вырванного зуба дала траву.
Когда мы подходили к дому, туман стал совсем густой. Она сказала:
— Хорошо, что мы туда пошли. Что мы все это испробовали. Конечно, нас заставила жизнь. Единственная женщина, которая хоть сказала что-то стоящее, единственная, хотя у нее самой никого нет и по вечерам приходится вызывать к себе призраков.
— Так, значит, это была колдунья, а не предсказательница! — воскликнул я. — Та, которая живет в ужасном старом доме на три дома вглубь, или это одна и та же особа…
Руженка завертела головой.
— Ну что ты, — сказала она, — их две. Я была у предсказательницы. А та колдунья живет на три дома дальше. От той человек вряд ли что узнает…
В этот момент я услышал над своим креслом шорох, я снова оторвался от своих воспоминаний и быстро поднял голову.
— Ты опять о чем-то думаешь, — оказала бабушка и покачала головой, бриллиант в ее ухе качнулся в такт. — Опять молчишь, что с тобой сегодня происходит? Такого с тобой еще не бывало. Перестань, а то разговор получается отрывочный и теряет всякую связь, как я все время говорю! Так невозможно! — воскликнула она и чуть обнажила передние зубы. — Невозможно! Мы с тобой в комнате, разговариваем, и нужно быть внимательным, а не отвлекаться все время, особенно когда одно к другому не имеет никакого отношения, — это плохо. Если бы то, что здесь происходит, ты написал на бумаге и дал кому-нибудь напечатать, он бы тебе все это вернул. Если бы ты так писал, ты бы не смог быть писателем, — сказала она, а мне пришло в голову, что я никогда не думал, что все, что я думаю и о чем разговариваю здесь с бабушкой, написать на бумаге и кому-нибудь дать, чтоб напечатали. Как могла прийти ей в голову такая глупость, боже мой, лучше бы сказала мне что-нибудь, ведь я к ней пришел, чтобы все ей высказать, как обещал, если представится случай, если снова все не рухнет.., А бабушка только махнула рукой, будто отгоняла муху, и я остолбенел. — Я хочу тебя вот еще о чем спросить… — Она показала на двери пурпуровой комнаты.— Та, со щеткой, тянула шнур от пылесоса и рассказывала при этом какие-то глупости о какой-то женщине…
— О пани Кратиновой, наверное, — засмеялся я, хотя мне было не до смеха. — О пани Кратиновой, но это было не сейчас, а почти полгода назад, да, полгода, так давно это было… Ее интересуют карты.
— Карты? — удивилась бабушка. — Надеюсь, она не увлекается азартными играми!
— Барышня работает с картами, — вмешалась в разговор танцовщица, и щеки ее чуть порозовели. — Барышня учится гадать. Я слышала, как она говорила, что у нее талант на гадание и она должна его развивать. Она говорила об этом не в комнате, а на улице в холодный туманный вечер…
— Господи, этого еще не хватало. — Бабушка вытянула из рамы обе руки и всплеснула ими:— Я не слушаю, кто что говорит в холодном тумане на улице, но не хватало, чтобы она ходила еще к гадалкам.
Бабушка сказала обо всем этом как-то неуверенно, и я сразу заметил, что она тут же насторожилась. После минутного вежливого молчания бабушка высунула голову из рамы и сказала:
— И что же, умеет она гадать?
— Учится, — повторила танцовщица и, как бы извиняясь, улыбнулась. — Но не следует этому слишком верить. В какой-то мере да, но вообще это исключительное явление. Когда-то гадалок было больше… — предалась она воспоминаниям и с легкой улыбкой чуть-чуть склонила голову. — Они жили далеко отсюда, далеко и от Мейсена… И в большинстве случаев это были евреи.
— И она что-нибудь уже нагадала? — спросила бабушка, будто и не слыша, что говорит танцовщица. — Угадала что-нибудь?
— Не знаю, — пожал я плечами, глядя на танцовщицу. — Я пока не слышал, как она предсказывает. Она говорит, что только начинает. Пока она по-всякому тасует карты, вытаскивает, считает и при этом закрывает глаза и пока во время гадания не разговаривает. Говорит только, что у нее начинает получаться.
— Начинает получаться, — засмеялась бабушка и снова обнажила передние зубы. — Не случилось бы с ней чего, как с той баронессой Фрей. У той тоже получалось, гадала кое-кому, пока однажды...— бабушка засмеялась, — ее не схватили и не отвезли в Warht bei Eppau в сумасшедший дом, — произнесла она на своем венском диалекте.— В Warht bei Eppau, хотя они были пруссаки и у нас только жили… Той, ее сестре, которая застрелила суслика, ногу положили в гипс… Это была семейка! А какое произношение… грубое прусское произношение… ох, держите меня… Ну, а та, со щеткой, — засмеялась бабушка, — за нее я и гроша ломаного не дам, едва ли она помешанная. Что бы она ни сказала — это всегда глупость. От нее не узнаешь ничего путного. Ты мог бы поговорить со мной о чем-нибудь другом. Говоришь, что ходишь в школу уже три четверти года, — и она ласково улыбнулась, как будто до сих пор ничего не было, и даже не пошевелилась, — три четверти года. Это значит, что скоро первый год уже пройдет. Значит, тебе, останется, раз ты во втором классе, еще шесть лет. В каком же году ты кончишь гимназию?
Мне пришлось снова улыбнуться, хотя и было мне не до смеха. Ее вопрос был ясен как белый день.
— В каком году я кончу гимназию? — переспросил я. — Это очень просто. В том, который будет, если к нынешнему прибавить шесть.
Медведь засмеялся так, что у него захлопали уши, но тут же утих и примирительно кивнул наверх. Бабушка отвернулась, чтобы показать, что его не видит, но рукой шарила под рамой, наверное искала конфеты. А потом она опять спряталась за стекло и я вздохнул. До сих пор я еще ничего ей не сказал, и она мне тоже. Ох! Я посмотрел на бутылку с прозрачной белой жидкостью, стоящую на столе, посмотрел на медведя.
— Откупори и налей, — сказал он. — Увидишь, как она выглядит в рюмке на свету. Там будет не только бриллиант, сегодня там будет сверкать целиком солнце.
— Не делайте этого, — сказала танцовщица. Она опять стала серьезной. — Не будет там сверкать солнце. Будет только отражение, а отражение — это обман. Посмотрите лучше на солнце в окно.
А медведь опять открыл рот, чтобы сказать что-то, и схватил себя лапой за шею, и я подумал, не открыть ли мне, правда, бутылку и не налить ли немного в рюмку. Пусть в ней окажется маленький, крохотный бриллиант на дне или в ней сверкнет солнце. Отражение или обман — это, в сущности, все равно. Прозрачная белая жидкость издает сильный пряный запах! И я взял в этот момент бутылку, открыл и налил немножко в рюмку. На дне рюмки показался маленький, крохотный жидкий бриллиант, который блестел в свете дня и сиял, как маленькое далекое солнце, а над столом разнесся крепкий запах аппетитной пряности.
— Ну, вот видишь, — пробурчал медведь, — я был прав. Светит в ней солнце. Теперь остается быстро проглотить, чтобы никто не видел…
Тут часы в передней пробили четыре.
Пришло время взять галстук и черные лакированные ботинки, и тут я е сожалением снова вспомнил, наверное уже в сотый раз, что вообще ей ничего не объяснил и она мне ничего не сказала. Это был последний раз, подумал я, а она ничего мне не сказала. А может, все-таки еще скажет? Все-таки, может, скажет? Я печально поглядел на нее, как она скрыта за стеклом, и тут она пошевелила рукой, на которой был перстень с бриллиантом, положила руку на нижнюю планку рамы, она высунула голову, будто глядела из окошка поезда, и с улыбкой сказала:
— А что наш Гюнтерк?
— Мне нужно одеваться, — выпалил я. — Я иду в гости, и уже нет времени. Мне нужно надеть галстук и ботинки, я иду с родителями к послу.
Она вздрогнула так резко, что серьги ее зазвенели, а лбом она стукнулась о стекло. С минуту она ошеломленно на меня глядела, чуть обнажив зубы, потом немного успокоилась и снова взялась правой рукой за нижнюю планку.
— Куда ты идешь с родителями?
— К послу, — резко ответил я. — Посол пригласил нас. Позвал мать, а с ней и нас, вот мы туда и идем. Что из того!
— Это мне очень нравится, — сказала она медленно и ласково закивала головой, — это мне очень приятно. Но вы идете не к послу, а к наместнику… Вы встретитесь там с наследником трона… — Я только махнул рукой, вероятно, я хотел как раз встать и идти, когда быстро открылись двери и в них показался отец.
— Так идем! — крикнул он. — Ты еще не надел галстук и ботинки? Чего ты так копаешься!
Я встал с кресла, посмотрел на столик с бутылкой, рюмкой и куском лимона, улыбнулся стеклянной горке, дивану и стене, где раздалось бренчанье цепи… Вот видишь, думал я, правда, ты мне ничего не сказала напоследок, но хоть ты со мной немного поговорила, поговорила, и это хорошо, я пошел. Я еще раз взглянул на медведя, как он развертывает конфету, которая только что упала ему на голову.