привычками и нравами да еще с тем, что это люди всегда выбиты из колеи, то это уж слишком. Возможно ли такое в нашем кругу, в нашей семье? Невозможно, конечно.
Да, бабушка любила, чтобы в семье были высшие офицеры, императорские, это я уже знал. Но императоров давно нет, а если где и остались, то они такие старые что даже страшно. Артистов в семье она не потерпит и поэтому немедленно заявила — пусть звезду к ней в комнату не водят, и медведю и танцовщице дала соответствующие указания. А под конец затрясла головой и сказала, что из этой свадьбы все равно ничего не выйдет.
— Свадьба все равно не состоится, — сказала она, — ведь до конца сентября, когда они должны пожениться, еще очень долго. Еще почти год, ведь на носу рождество.
Но тут Миша с дивана поправил ее и сказал, что свадьба состоится и они поженятся. Потому что до конца сентября близко. Потому что сейчас начало сентября… Последнее бабушку озадачило. Но она махнула рукой, будто кончила разговор, и повернулась ко мне. Я стоял как раз у круглого стола, на котором сейчас ничего не было — даже пустой рюмки, даже ломтика лимона. Сегодня все это перенесли в пурпуровую комнату… И тут она меня вызвала на разговор, чтобы я ей рассказал, как провел каникулы и что вообще происходит…
— Оставим это, — сказал я небрежно и быстро, потому что мне сегодня совсем не хотелось откровенничать и разговаривать, все теперь вертелось вокруг гостей. — Оставим это. Сейчас начало сентября, и в конце сентября они поженятся. — У бабушки было время лишь на то, чтобы открыть рот и забренчать цепью, я быстро убежал. Я убежал в кухню к Руженке, которая там что-то рассматривала. Она рассматривала коробку с сигарами, которую мне принес дядя.
Коробка была из полированного дерева, коричневая, как загорелое лицо дяди, и пахла табаком. Руженка долго рассматривала коробку и наконец, когда основательно ее обследовала, сказала, что здесь был не табак, а юфть высшего качества и сигары первосортные. Они и правда были очень тонкие, продолговатые, в середине было коричневое бумажное кольцо с надписью «Гавана», под этим надпись «Rüger. Dresden — Wien» и коричнево-желтый станиоль.
— Это прекрасный подарок, — сказала Руженка и положила коробку на стол.
«Звезда» принесла мне другую коробку, совсем особенную, как и она сама, — это была бонбоньерка.
В бонбоньерке были конфеты в разноцветных станиолевых бумажках — сердечки, брусочки, пирамиды, кубики, колечки, прямоугольники и шарики, всего два ряда. Сердечки были с кофейным кремом, в брусочках была черешня, в пирамидах — ананас, в кубиках — кокос и фиги, в прямоугольниках — ванильный крем, в колечках — апельсиновые корочки, а в шариках — ром. Я этого не знал и раскусил шарик, чтобы посмотреть, что внутри, — ром тут же вытек и облил мне рубашку.
Бонбоньерку Руженка тоже долго рассматривала, так что, хотел я или нет, пришлось мне ее угостить. Она взяла себе шарик, но не облилась. Потому что проглотила его сразу, целиком… Но сказала, что лучше бы она совсем не брала конфет. Что это странная бонбоньерка. Плохого качества… И хотела даже вынуть из коробки конфеты и взвесить, сколько их там есть.
— Самое большое, — сказала она, — там будет кило, не больше. Сама коробка слишком тяжелая. Это только кажется, что она хорошая. — В конце концов она сказала, что для меня бонбоньерка вообще плохой подарок. — Дядины сигары, — она показала на стол, — гораздо лучше…— Но я тут же догадался, почему она так говорит о бонбоньерке. Из-за картинки на крышке.
На картинке был изображен загорелый мужчина и барышня в желтом платье с фиолетовым поясом, с красными бусами, с браслетами, перстнями и черными вьющимися волосами. Оба сидели на скамейке из розового мрамора, сзади них росли лавры и розы, а, так как никто на них не смотрел, они целовались. Поэтому лица барышни не было видно, и поэтому я совсем не знал, какие у нее ресницы. Но Руженка, вырвав коробку у меня из рук, сказал, что ресницы у нее длинные, как паучьи ноги… Но гораздо удивительнее было другое — у ног этой пары, на земле, посыпанной желтым песком, лежала огромная бонбоньерка. Точно такая же, как моя. С той же самой картинкой — загорелый мужчина и барышня в желтом платье с фиолетовым поясом, с красными бусами, с браслетами, перстнями и черными вьющимися волосами. И оба сидели на скамейке из розового мрамора, сзади них росли лавры и розы, и они целовались, так как никто на них не смотрел… А у их ног на желтом песке лежала следующая бонбоньерка. Совсем такая же. На ее крышке мужчина и барышня на розовой мраморной скамейке, лавры и розы, они целовались, и так далее, только с каждым разом все уменьшалось, пока наконец ничего нельзя было рассмотреть, лишь одну цветную точку. Руженка сказала, что если бы я взял лупу из отцовского кабинета, то увидел бы картинку и в этой точке. Если бы я взял микроскоп, который стоит в кабинете у географа, пришло мне в голову, то видел бы и остальные, и так до бесконечности. Но микроскоп я не возьму, потому что не попасть мне в кабинет географа, не пойду и за лупой в кабинет отца, потому что входить туда никто из нас не смеет ни за что на свете. И внезапно — ни с того ни с сего — мне пришло в голову, это эту картинку с бонбоньерки я откуда-то знаю. Что я ее уже где-то видел. Мужчину и барышню на скамейке, как они целуются. Только где это было, где это было?.. А потом я замер — на витрине у Шпитца! У Шпитца есть магазин на Петрской улице в Старом Месте, на витрине все в крайнем беспорядке, а внутри, должно быть, еще того хуже. Сам Катц мне однажды сказал, что не вошел бы туда ни за что на свете, что однажды он видел там своими глазами, как по прилавку бегала мышь… Это было ужасное открытие. А потом у меня промелькнуло, что Шпитц конфетами вообще не торгует. Что Шпитц торгует кожами. Разные большие кожи для ботинок, сумок и ремней… Это меня смутило. Когда Руженка спросила, что со мной, я сказал:
— Ничего. Только эту картинку с бонбоньерки я знаю. Я ее уже видел. У Шпитца на витрине, у которого магазин на Петрской в Старом Месте. Хотя, кажется, Шпитц все-таки продает кожи!
И тут Руженка сказала, кто его знает, может, продает и конфеты.
— Может, тайно, — сказала она, — из-под прилавка. Из-под того прилавка, по которому бегает мышь, как видел это пан Катц. Чтобы не платить налога…
Потом она сказала, что в том роме в шариках должна была мокнуть кожа. Кто знает, может, в тех кружочках с апельсиновыми корочками был кусок кожи? Может, мне это и показалось, но я готов присягнуть, что там было нечто в этом роде. Это были не апельсиновые корочки, а куски кожи… Но тут Руженка вдруг засмеялась и сказала, вот бы знала наша бедная бабушка… Сказала просто так, она не любит бабушку и нарочно не вытирает ее портрет, чтобы он был запыленный. Бабушка видеть не может Руженку и говорит, что она у нас только для того, чтобы всех раздражать… Но мне это не давало покоя, я быстро убежал к бабушке, чтобы поделиться с ней тем, что мы с Руженкой выяснили.
Едва я на этот раз вошел в комнату, как Миша меня спросил, почему я так гримасничаю. Не съел ли я чего-нибудь… И я ответил — кожу. Потом что «звезда» купила мне бонбоньерку у Шпитца, у которого кожевенный магазин на Летрской в Старом Месте. И тут бабушка вскрикнула так, что у нее в ухе стал раскачиваться бриллиант:
— У Шпитца, который держит большой кожевенный магазин!
Она потребовала, чтобы я немедленно выпустил из рук эту бонбоньерку. Хотя я вовсе ее не держал — она лежала в кухне на столе… И чтобы я вообще не дотрагивался до нее, потому что конфеты могут быть испорченными. Что, безусловно, Шпитц продает конфеты из-под прилавка…
— Но что сказала та, со щеткой, — сердито спросила бабушка, — воплощение глупости. Это совсем не из-за налога, а потому, что он не имеет права делать конфеты, раз торгует кожами…
Затем она подняла глаза кверху и сказала, что она сразу подумала, что это подозрительно, едва увидела певицу. Что во времена императора она не могла бы носить такое платье. Что ее быстро бы выдворили. И кто знает, кто она такая и к чему это, и вообще поет ли она в будапештской опере. Едва ли. Потому что опера в Будапеште королевская.
— Наверное, она танцует в каком-нибудь баре, — сказала бабушка и метнула взор на стеклянную горку, — может, танцует в баре на Венгерской улице. Там, где артиллерийские казармы… Один венгерский батальон и один чешский полк… Этот бар наверняка существует теперь! — воскликнула она решительно. — Во времена императора там такого бара, конечно, не было… Эту танцовщицу из бара, — прибавила она, посматривая на горку, — я видеть не хочу.
Она опять махнула рукой, будто разговор окончен, и попросила меня, чтобы я рассказал, что нового в школе после каникул и что вообще делается…
— Оставим это сейчас, — выпалил я снова небрежно, посмотрел на круглый столик, на котором не было даже пустой рюмки, ни ломтика лимона, — все перенесли в соседнюю пурпуровую комнату; сегодня мне совсем не хотелось откровенничать и разговаривать, все в доме вертелось вокруг гостей. — Оставим это сегодня. Бонбоньерку я в руки не возьму, — улыбнулся я. — Сейчас начало сентября, время летит… — Бабушка вздрогнула, забренчала цепью, а я убежал. В кухню, за бонбоньеркой от Шпитца. Я отнес ее в пурпуровую комнату, где сидели все: мать, отец, дядя и она, «звезда», где сейчас сидела и Руженка. Молча я положил бонбоньерку на стол к ликеру, к рюмкам, к ломтикам лимона и больше на нее не смотрел. Чтобы «звезда» не спросила меня, почему… Но все произошло не так.
Едва я вошел и положил бонбоньерку на стол, «звезда» захлопала в ладоши и стала улыбаться мне рубиновыми губами и черными блестящими глазами, улыбаться мне сквозь длинные, тонкие, черные ресницы, от которых я чувствовал себя совершенным дурачком, и вдруг сказала:
— Mihály, gyönyörü fiu, gyönyörü kiss fiu!9 — И по-немецки прибавила, чтобы я сел к роялю и что-нибудь сыграл.
Мать улыбнулась и начала за меня извиняться, извиняться, что я еще не очень умею, учусь недавно… Но «звезда» все это весело обошла, и отец кивнул мне и предложил, чтобы я сыграл. Мне ничего не оставалось, как сыграть. Но прежде чем я сел к роялю, который стоит в углу комнаты возле зеркала, я должен был — хотел я этого или нет — сбегать за нотами, которые лежали в комнате у бабушки. Выбора у меня не было, потому что без нот я бы вообще ничего не сыграл. Бабушка, увидев, что я опять вхожу в комнату, холодно спросила меня, может быть, мы поужинали и, может быть, эта танцовщица из бара не сидела с нами за одним столом… Я сказал «да», сказал, что пришел за нотами, потому что буду играть. Тут бабушка вздохнула и сказала, чтобы я взял что-нибудь легкое. Легкое, что годится для танцовщицы с Венгерской улицы, где стоят артиллерийские казармы… А Миша закричал, что я должен сыграть что-нибудь хорошее, потому что,я должен похвастаться. Сыграть то, что умею лучше всего. А бабушка вытащила костлявую руку из рамы, махнула и сказала, тогда пусть я возьму «Stille Nacbt», Но медведь заворчал, что сейчас не рождество, а начало сентября.