— Будь добр, объясни, — сказал он в, ответ, не переставая следить за улицей с башней в конце, — что у тебя за выражения… откуда ты их берешь? Может, из собственной головы? — и, стиснув руль, он обогнал какую-то синюю «татру», которая потихоньку тащилась перед нами. Руженка в оранжевой шляпке посмотрела на меня — она была сама не своя. Наверное, потому, что ехала туда, где никогда в жизни не была. Помолчав немного, я снова выжал из себя фразу:
— В пограничных районах хотят объявить чрезвычайное положение, я слышал об атом по радио.
Он только кивнул и промолчал. Конечно, на это нечего было ответить, тут не скажешь, «что у тебя за выражения, откуда ты их берешь», на это он мог только кивнуть и промолчать, а мне ничего не оставалось, как усмехнуться про себя. Потом он, все так же следя за улицей, повернул за башню святого Михаила и направился к перекрестку у Каролины Светлой. И мне снова показалось, что мы едем окольным путем. К перекрестку у Каролины Светлой мы могли ехать прямо от железнодорожного туннеля, и не надо было бы тогда объезжать церковь святого Михаила. Когда мы добрались до перекрестка и проезжали его, полицейский, находившийся там, тоже вытянулся при виде его, но на этот раз как собачка и я ничего не мог поделать — от всего этого мне стало плохо. Когда я обернулся, то увидел в заднее стекло темно-коричневую «шкоду».
— За нами едет какая-то темно-коричневая «шкода», — сказал я, а отец опять стиснул баранку.
— Ну и что же, — сказал он, — почему бы ей не ехать? У нас каждый может ехать как хочет, — и повернул за угол.
Перед нами вынырнула синяя «татра».
— Эту «татру» мы обогнали перед святым Михаилом, — воскликнул я, — а теперь она снова перед нами! Почему мы вообще поехали этим путем? К Каролине Светлой мы могли ехать прямо!
— Послушай, — сказал он спокойно, но так, что можно было испугаться, если бы я не привык к его шуточкам. — Мне кажется, ты все-таки немного ненормальный. Как же мы могли ехать прямо, когда там перегорожена улица? По-твоему, мы должны были перелететь на крыльях?
Руженка в оранжевой шляпке на этот раз подняла глаза — она была сама не своя, а я решил, что буду молчать. Когда мы приехали на окраину города, я обратил внимание, что темно-коричневая «шкода» была перед нами, а синяя «татра» за нами — она ехала за нами, как приклеенная, но я ничего не сказал. Я ведь лунатик, усмехнулся я в душе. Потом я подумал, куда он, собственно, собирается вечером, раз надел этот мундир? Конечно, не в Германию, туда он ездит в кожанке, и, разумеется, не на банкет. На банкете не носят в кармане револьвер… Потом перед нами вынырнул ряд темных зданий с решетчатыми окнами, лабиринт черных галерей с трубой и тяжелые железные ворота. Может, после вчерашнего дня он меня куда-то везет, засмеялся я. Ворота открылись, и мы въехали внутрь. Приехали, улыбнулся я, когда мы очутились во дворе перед одноэтажным с решетками зданием, приехали, и там нас ждет дядюшка Войта.
— Садитесь, — сказал приветливо дядя, когда привел нас в свою канцелярию в здании с решетками. — Прежде чем пойдем осматривать завод, нам принесут закусить. Пальчики оближешь, — причмокнул он, глядя на меня. — Что нового? Что мама, как школа?
— Мама дома, а в школу я хожу уже почти две недели, — улыбнулся я.
— Представьте себе, пан директор, — сказала Руженка, осторожно снимая с головы «Радостную осень». Она все еще была сама не своя, но уже не от беспокойства, как в машине, а от радостного волнения. — Представьте себе, что он сидит на второй парте напротив учителя, не знаю, конечно, но думаю — не очень хорошее место. Лучше, когда человек не на глазах, — ведь никогда не известно, кто за ним наблюдает, как я прочитала где-то… Можно я положу сюда шляпку?.. — И Руженка осторожно положила свою страшную шляпу на овальный столик позади кожаного кресла, на которое она уселась. Отец и дядя тоже сели, и для меня осталось одно кресло. Оно стояло возле широкого окна с решеткой как раз против того кресла, на котором сидел отец. Лучи яркого солнца, падавшие сквозь решетку, светили мне прямо в лицо.
— Он может сидеть перед кафедрой, ведь он хорошо учится, — улыбнулся дядя, повернувшись к отцу, он вынул портсигар с сигаретами, и началось развлечение. Они говорили о чрезвычайном положении в пограничных районах, которое, вероятно, будет объявлено, о речи Гитлера в Нюрнберге, а потом о таких вещах, о которых я, пожалуй, до сих пор и не слышал, — о том, что устанавливают сирены, готовятся к затемнению и раздают противогазы. Но это были краткие, отрывочные фразы и, очевидно, касались только дядюшкиного завода. Они довольно быстро перешли на другую тему — из чего вырабатывают товары — и говорили о железе. Руженка, которая слушала, пока они говорили о сиренах, затемнениях и противогазах, тут же начала вертеться и все вокруг рассматривать, она была впервые на заводе, а я сюда ужо приезжал несколько лет назад с господином учителем. Здесь все было роскошно устроено. Ковер, кожаные кресла, столик, письменный стол, на стенах картины и портреты двух президентов и огромная разноцветная карта мира. Возле карты овальный столик, на котором возвышалась «Радостная осень», — столик стоял за спиной Руженки. В углу — пальма, а в стене сейф. Вдруг открылись двери и вошла какая-то пожилая усталая женщина. Она несла кофе и две тарелки с желтым кремом.
— Да, еще о школе, — сказал дядя, когда женщина поклонилась и ушла, — говоришь, что тебе там нравится как и в прошлом году, что у тебя есть товарищи, что ты с ними дружишь, доволен…
Мне вдруг показалось, что дядя хочет узнать какие-то подробности, что он не прочь, чтобы я кое-что рассказал, но в присутствии отца я не имел никакого желания о чем бы то ни было говорить. А меньше всего рассказывать о своих товарищах, и какие у меня с ними отношения, доволен ли я, —и потому на вопрос дяди я только кивнул.
— Ты как немой, — сказал отец, который наблюдал за мной холодными прищуренными глазами, а я в душе улыбнулся и сказал себе: я же лунатик. Отец отвернулся от меня и посмотрел в окно. В спокойном небе за занавесками и решеткой загудели самолеты.
Я медленно ел крем — он был из желтков, очень сладкий, нежный, желтый, как луна, а потом, жмуря глаза от солнца, я наблюдал, как дядя пьет кофе. Отец погасил сигарету, посмотрел на меня и тоже отпил глоток. Руженка перестала есть крем и тоже отпила.
— У нас тут один француз, — улыбнулся мне дядя, — любопытный экземпляр. У него борода, как у деда-мороза. Сейчас мы его увидим.
— Рабочий? — спросила Руженка, глотая крем.
— Уполномоченный, — ответил дядя. — Очень образованный и галантный господин в элегантном костюме. Он пойдет с нами осматривать завод.
— Он говорит по-чешски? — оживилась Руженка, посмотрев на свою шляпку.
— Говорит. Он здесь остался после путча.
— Наверное, остался потому, что женился, — кивнула она, но дядя покачал головой.
— Он вдовец, — улыбнулся дядя.
— Вдовец, — повторила Руженка и загадочно на меня посмотрела.
— Сколько ему лет? — спросил я. — У него есть дети?
— Может, ты не будешь болтать? — проронил отец и равнодушно поглядел на меня, Руженка, однако, навострила уши.
— Разве я не могу спросить? — сказал я, а в душе подумал: ведь я лунатик!
— Лучше бы ты спросил, как делить с остатком, — сказал отец, и в его голосе не было ни капли интереса. Он обратился к дяде и спросил его о чем-то, вероятно касающемся тех самых сирен, затемнения и противогазов. «Ах да!» — вздохнул дядя, а потом сказал, что обо всем этом заботится как раз француз.
— Уполномоченный отлично во всем этом разбирается… — сказал он как-то значительно, а потом кто-то постучал в дверь, и уполномоченный, о котором только что шла речь, вошел. Я тут же узнал его. У него была длинная борода, как у деда-мороза, элегантный серый костюм, белый платочек в кармане, а на ботинках — белые гетры.
Сначала мы осмотрели один пустой чисто выметенный зал, со следами от метлы на бетонном полу. На окнах здесь были массивные железные решетки. Над одним окном стоял на стремянке человек и что-то прибивал — это была рейка с какой-то черной свернутой бумагой. Кивком головы дядя поздоровался с ним и открыл широкие раздвижные двери — мы очутились в цехе. Посреди цеха протянулось непонятное чудовище. Оно состояло, вероятно, из тысячи труб, поршней, колес, вальков, оно крутилось, кивало, скакало, храпело, дуло, возле него стояли люди в комбинезонах, засучив рукава, и что-то поворачивали, вертели какие-то колеса, смотрели на столбики ртути, и мне показалось, что они измеряют температуру этому чудовищу. И все, как мне показалось, непрестанно спешили. Будто за их спиной стоял какой-то призрак, который их неумолимо гнал.
— Господи! — вскрикнула Руженка, у которой глаза полезли на лоб. Она схватилась за свою оранжевую шляпку. — Если человек туда попадет — от него ведь ничего не останется.
— Да, — поклонился француз, который шел рядом с ней и смотрел на ее шляпку больше, чем на чудовище. В руке он крутил перочинный нож. — Немногое от него останется.
Я подумал, что не вижу ни начала, ни конца этого чудовища и, собственно, вообще не знаю, зачем оно и что в него кладут. Охотнее всего я спросил бы об этом француза, но не хотел его отвлекать. Он шел рядом с Руженкой, смотрел, пожалуй, на ее шляпку больше, чем на чудовище, и играл ножом, иногда поглаживал на своей груди то место, где кончалась борода. Чудовище не имело конца в цехе, а исчезало в стене — на ее краю светились две красные лампочки, а под ними я увидел красную полосу и два белых блестящих рычага. Отец и дядя, которые шли впереди нас, быстро все это миновали, а я заметил, что там за низким столиком сидит маленький человек в комбинезоне, на коленях у него обрывок газеты и он что-то ест. Когда мы проходили мимо него, я увидел, что он поспешно глотает хлеб. Он повернулся к нам и вяло улыбнулся, будто нас знал, а потом его взгляд устремился на Руженкину шляпку. Француз ловко подбросил ножик, человек наклонил голову и стал глотать хлеб еще старательнее. Мы вышли из цеха вслед за отцом и дядей через раздвигающиеся двери и очутились в пустом выметенном зале со следами метлы на белом бетонном полу. На окнах были массивные железные решетки. Над одним окном стоял на стремянке человек и что-то прибивал — это была рейк