— Нет, — начал дворник как бы безразлично, — ни каком отъезде пана президента, ни о какой войне речь не идет, жена имела в виду этот сейф… — Он поднял rолову, когда Руженка слабо вскрикнула. — А случай с сейфом обычный, в нем нет ничего странного. Это грабеж и совершает его взломщик касс. Их на этом божьем свете хватает. — И он махнул рукой в сторону Руженки: — Вы бы только видели. Нужно иметь всего-навсего хорошую отмычку, лом и сверло, рекомендуют также хороший коловорот, напильник и долото, ну и, конечно, кое-какое образование, само собой, без него вы откроете только консервы. Но этот случай был особый, — Грон полез в карман и вынул сигарету, — потому что ему нечего было делать с грабителями. Ему нужно было, — Грон зажег сигарету, — связаться совсем с другими. Просто, — он выпустил струю дыма, — было это так. Один богатый человек, обратите внимание, он был бездетный. Бездетные встречаются на этом божьем свете, но не каждый бездетный усыновляет… — он усмехнулся и посмотрел на меня, — чужих детей. Этот богатый человек усыновил. Просто в прекрасное январское утро, когда шел небольшой снежок и был мороз, так что птицы падали с крыш, нашла полиция в одном проезде Старого Места одеяльце, а в нем новорожденных, двойню. Понятно, что какая-то развратная мать положила их на тротуар у стены. Всем известно это место, находится оно в проезде возле одного магазинчика, но это неважно. Полиция, — он снова выпустил струю дыма, — отправила детей в соответствующее место и стала искать мать. Конечно, так, для порядка, хотя известно, что это безрезультатно. В этом случае тоже результата не было, по крайней мере, насколько мне известно, полиция, — он выпустил струю дыма, — чтобы быть точным, в картотеку никакую мать не внесла. Ну, а этот человек, о котором я говорил, вызвался взять этих детей и усыновить. Только одного из двойни ангел вскоре отнес на небо к богу, простудился он там, видно, на тротуаре, ведь было это, как я говорил, в январе, когда шел снег и падали птицы с крыш. Остался по воле божьей, значит, из этой двойни один… Ну, чтобы не очень вас интриговать, — дворник стряхнул пепел в пепельницу, — этот человек, новоиспеченный отец, тоже искал эту развратную мать. Искал ее, как мы говорим, на свой страх и риск. Почему он ее искал, — дворник опять стряхнул пепел, — конечно, не потому, чтобы когда-нибудь сказать ребенку, смотри, вот это твоя мать, такое усыновленным детям не говорят, искал ее просто так, из собственного интереса, — он же частное лицо. Ну, что не удалось полиции или хотя бы, если быть точным, не было занесено в картотеку, то удалось нашему милому частному лицу. Выследил он эту мать. Но это неважно, достаточно сказать, когда он уже усыновил этих детей, у него появилось некоторое подозрение, оказавшееся впоследствии правильным, — дворник на минуту замолчал, обвел всех взглядом и стряхнул в пепельницу пепел. Потом продолжал: — Интересно то, что все произошло, как мы говорим, против правил или статистики. По статистике бросают детей на улицу большей частью незамужние матери из низших слоев. Такие всякие ангелочки, вороны, полуграмотные, умственно отсталые и легкого поведения женщины или изнасилованные… ну, барышня, не пугайтесь, это профессиональное выражение, которое нельзя сказать по-другому… Ну, просто несчастные бедные женщины, которые едва могут себя прокормить — всякие там прачки, официантки, поденщицы… Эта была не такая. Эта кончила городскую двухгодичную торговую школу, где научилась стучать на машинке, отвечать по телефону, может, и по-английски умела, черт ее знает, по-немецки болтала, безусловно, и денежки на прожитье у нее водились. Этих детей она спокойно прокормила бы, — сказал дворник и наморщил свой низкий лоб, — и хорошо бы прокормила. Могла бы купить им и квартиру и автомобиль…
— Она была богачка? — удивилась Руженка и отпила вина, а дворник посмотрел на нее и утвердительно кивнул головой.
— Вы угадали, — сказал он, — была богачка. Я не сказал вам еще, что, когда она этих детей подбросила в проезде, она получила кое-какой капитал. Ну, — усмехнулся он, — привалило ей счастье. Выиграла в лотерее не то еще как-то… На детей бы хватило, но она была просто развратная. Драма все же в другом — в том, что новоиспеченный отец, частное лицо, когда эту развратницу выследил, взял ее к себе секретаршей. Представьте себе, — дворник выпятил челюсть и посмотрел на нас, — она стала секретаршей человека, который ей и во сне не снился, она представления не имела, что он о ней все знает, не говоря уже о том, что ей и в голову не приходило, что маленький ребенок, который у него есть, — ее собственнее брошенное дитя…
— Ужас! — воскликнула Руженка и отхлебнула вина. — Ужас! Он был женатый?
— Это неважно, — сказал дворник и стряхнул пепел в пепельницу, — может, был женатый, может, разведенный, может, вдовец, черт его знает. Факт, что эта женщина пришла к нему как секретарша и представлення не имела, к кому, собственно, лезет.
— Она не могла знать, — кивнула Руженка, — она не ясновидящая.
— Это точно, — кивнул дворник.— А неплохо бы ей быть ясновидящей!.. У этой дамы были, как мы говорим на профессиональном языке, две типичные приметы: одна заключалась в том, что она охотно проводила время, шатаясь по разным местам. Вдруг ударит ей в голову, схватит чемодан и отправляется на два-три дня куда-нибудь к реке, или на целую неделю в горы, или на две недели еще куда-нибудь — в горящее пекло…
— Сумасшедшая? — вмешалась Руженка, пока дворник выпускал дым.
— Ну, нет, — сказал он, — разве что немного. А кто из нас не сумасшедший? Сумасшедший каждый. Тот человек, например, тоже путешествовал. Часто ездил туда-сюда, отправлялся в разные загородные прогулки, но для данного случая все эти подробности не имеют значения, я мог бы о них и не говорить. Вторая типичная примета — необычайно короткая шея. Подбородок у нее касался груди, а там, сзади… — дворник схватил себя за шиворот, — начинались сразу лопатки. Но это тоже не относится к делу, знаешь… — обратился он к жене, а когда пани дворничиха молча кивнула, продолжал: — Главное в том, что наш герой, когда он взял ее к себе в секретарши, стал плести вокруг нее сеть. Начал понемногу, потихоньку-полегоньку с ней сожительствовать и тиранить. Вы, наверное, про себя думаете, что из моего рассказа это не должно вытекать. Но если не вытекает, то и не вытекает. Короче говоря, был он человек с характером и хотел, раз уж этого но сделала полиция, сам наказать мать, бросившую своего ребенка. И хотел сделать так, чтобы ребенок своим характером не был похож на мать. Хотел, чтобы из него вырос человек смелый, а не какая-нибудь развратная тварь, похожая на мать, хотел оставить ему свое наследство. Так и стал этот человек с ней сожительствовать и тиранить. И делал это он тонко, так как был человеком умным, знал, что, если будет поступать грубо, она ему просто-напросто откажет и сбежит. Он хорошо ей платил, но не заставлял много работать — следил, чтобы она не переутомлялась: так, какой-нибудь телефонный звонок и несколько строчек напечатать на машинке, зато мучал ее по-всякому, как мы говорим, душевно. Так однажды он оставил на свом столе в кабинете фотографию. Фотографию своего приемного сына. Ну, само собой, она не узнала его — ведь ребенок подрос и, кроме того, он был один, но смотреть на эту фотографию она смотрела и поэтому, печатая, путала буквы и строчки. В другой раз он поставил на стол фотографию похорон другого ребенка. Впереди в треуголках с черными плюмажами и золотыми лампасами на брюках — такой маскарад… — Дворник выпустил струю дыма и посмотрел куда-то в угол за мою спину, где стоял шкаф… — Сзади шла какая-то убитая горем женщина, а посредине ехал катафалк, в котором за стеклом с резными ангелочками стояли два маленьких серебряных детских гробика, ну это уже было чересчур. Когда секретарша увидела такое на столе, она стала судорожно глотать воздух, вытаращила глаза. Подбородок, который у нее лежит на груди, начал трястись. Ясно вам? — назидательно спросил дворник и посмотрел на вас. — Она и понятия не имела о судьбе своих несчастных деток. Думала, наверное, что оба умерли, — а почему бы и нет? — ведь она их оставила в проезде, было им несколько дней, шел снег и стоял мороз, так что птицы падали с крыш… Значит, подбородок у нее трясся, но, когда в кабинет вошел хозяин, частное лицо, она сделала вид, что вроде ничего не случилось, и стала стричь ногти. Ну, вам понятно, что он догадался — не глупый был человек. Позже, когда они оба оказались в кабинете, он посмотрел на фотографию и вздохнул. Вот так судьба, такие, мол, маленькие, двояшки и, наше вам, — умерли. Бедняга мать идет за катафалком, сердце разрывается, вы этого сроду не поймете, у вас никогда не было детей… Потом, работая, стал ей намекать, что существуют разные тайны, которые человек знает, но скрывает, и что люди, подобные ему, чаще всего прячут такие тайны в папках на столе. У него на столе лежала такая темная папка, в которой он нарочно оставлял лист бумаги с разными нацарапанными буквами, секретарша, когда он ушел, попудрилась и бросилась к папке, как дикарь… Ясно вам, барышня? — Дворник посмотрел на Руженку, которая вдруг задрожала, а когда Руженка покачала головой, он продолжал: — Или намекнул еще раз, такие тайны могут находиться в библиотеке, которая была у него в кабинете… Эгей!.. — мотнул ои головой в сторону жены. — Закрой-ка шкаф, опять он открылся. — Пани дворничиха поднялась из-за стола, закрыла за моей спиной шкаф, который перед этим заскрипел. — Ну, просто в библиотеке, — продолжал дворник, когда пани Гронова торопливо вернулась к столу,— Секретарша тут же ринулась в библиотеку, как только ногу себе не вывихнула. Но нашла она там только самые обыкновенные книги, может, среди них и какую-нибудь страшную. Тогда ей пришло в голову, что, может, она чего-нибудь найдет в нижнем шкафу, который был заперт и застеклен, если стукнет хорошенько по стеклу… Барышня, — дворник посмотрел на Руженку и выпустил дым, — что с вами? Надеюсь, вы не боитесь войны, допейте, жена нальет вам еще.