«Мне день, что ночь, и ночь, как день,
при свете застит очи тень...»
Брахтл под партой ладонью надавливал мне на глаза, затыкал рот, я дергался и бил ногой по перекладине, и в мгновение, когда мне удалось хоть немного открыть рот, я закричал, что хочу жевательную резинку, а потом в полутьме и почти бездыханный я слышал, как учитель чешского вдалеке кричит:
— Из чего видно, что ночью он оживает, а днем спит вечным сном? Днем он спит в могиле, ночью оттуда выходит…
Потом я стал из-под скамейки звать на помощь, но никто меня не слышал. Только человек десять танцевало вокруг парты. Судя по голосам, среди них были Бука, Гласный, Грунд и Копейтко, судя по ногам на полу, там был и Коломаз, потом я стал задыхаться и Брахтл меня отпустил. Я вскочил на последнюю парту среднего ряда, которая была свободна, потому что Тиефтрунк, который там сидит, подавал у доски учителю губку, а Брахтл стал мне угрожать, что на каникулы поедет в Царьград и уже не вернется.
— Ты там останешься? — заплакал я.
— Останусь и уже никогда не вернусь, — провозгласил он и вынул обезьянку, — уже никогда не вернусь в этот негостеприимный край, где каждый меня обижает, буду ходить там в турецкую гимназию…
Копейтко, который это слышал, закричал, чтобы услышали у доски, что Брахтл будет ходить в турецкую школу.
— Мне будет плохо от этого, — заплакал я и положил голову на парту.
— Не огорчайся, Михалек, — схватил он меня за шиворот, — посмотри, обезьянка на нас смотрит и не плачет. Посмотри… — Он повернул мне голову, я прыснул со смеху и стукнул его, он вылетел к печке, а я за ним. По дороге я зацепился о ногу Хвойки, который мне ее подставил в проходе, упал и только чудом не разбил себе голову, а потом у печки завязалась потасовка. В ней участвовало человек десять, но кто с кем дерется, никто не знал, только иногда, когда я чувствовал запах перечной мяты, я догадывался, что рядом со мною Брахтл, а учитель чешского вынужден был продолжать урок, старался перекричать нас, объяснял, как пришелец бежал с девушкой, а кто-то ему отвечал:
Был час глухой, полночный час,
чуть месяца светился глаз,
в деревне спал и стар и мал,
лишь ветер глухо бушевал.
Потом мне показалось, что учитель чешского велел подать губку Тиефтрунку, который весь извертелся у доски, стараясь увидеть, что делается в классе, и что учитель декламирует:
А он пред нею скок да скок,
она за ним, не чуя ног.
Собаки, взвыв, залаяли,
лишь этих двух почуяли:
и выли, выли без конца,
а потом он кивнул нам и мы все прокричали хором:
как будто чуя мертвеца!
А потом из разных углов класса раздался вой, затрясли руками, затопали ногамй и стали хором декламировать то, что в книжке было отчеркнуто синим:
«Полночный час уже пробил,
выходят тени из могил;
коль их заметишь пред собой —
не побоишься, светик мой?»
Учитель кричал Хвойке: что она должна была выбросить, когда бежала с мертвецом? И Хвойка мекал, что должна была выбросить молитвенник, четки и крест, часть класса декламировала хором то, что в книжке было отчеркнуто красным:
Он требник бросил под откос,
и стал их шаг по десять верст.
Он бросил четки под откос,
и стал их шаг по двадцать верст.
И он забросил крест в овраг,
стал в тридцать верст их каждый шаг…
И все скакали большими шагами по классу, по партам и кафедре, как кенгуру и кошки.
— Мы должны вспомнить, — кричал учитель чешского, а я уже опять его не слушал, потому что меня как раз кто-то бил головой об печку так, что она гудела, — вспомнить, что она его не узнала. Она понятия не имела, кто это такой. Она думала, что это ее милый, который три года назад ущел скитаться по свету. Когда он все же дотащил ее до кладбища, перескочил с ней через ограду и дотащил ее до покойницкой, она, к своему ужасу, вдруг поняла, что это мертвец.
На минуту мне удалось повернуться к доске, и я увидел, что учитель как раз возвращает Тиефтрунку тряпку с губкой и говорит;
— Я должен был бы вам еще рассказать, как выглядит такой мертвец, но это трудно, сначала его нужно увидеть… — Но потом я его уже опять не слушал. Копейтко залез на печку, и мы его оттуда стаскивали вниз, а Брахтл в это же время выкручивал мне руку. И пока мы возились и не слушали учителя, от доски к нам доносился крик.
— Из строчки: «Как странен, страшен мне твой взгляд» вы чувствуете, что у него были особенные страшные глаза, — надрывался учитель, — такие потемневшие, кровавые… А из строчки: «Твое дыхание как яд» видно, что у него были особые ужасные губы, необыкновенно красные, потемневшие… а сам он смертельно бледный, ведь днем он лежит в могиле, чего же удивляться, поэтому ходите побольше на свежем воздухе, мертвец этот — ни мертвый, ни живой… мертвец — это существо без души. Знаете, как это говорят по-немецки? Без души? Михал… Михал, я говорю, что вы там опять вытворяете возле печки, где ты сидишь?..
— Тебя вызывают, — крикнул Брахтл, — ты должен что-то сказать по-немецки!.. — Но я не знал, о чем идет речь, я только видел, как учитель машет мне рукой. Сам я как раз сидел на печке вместо Копейтко, который там по моей вине не остался, а Брахтл тянул меня за ноги, чтобы я свалился. Я хватался за трубу изо всех сил, так что печка дрожала и только чудом не развалилась, но потом я все-таки слез, потому что мне стало жарко — ведь был март и печка топилась…
— А теперь я еще должен рассказать, что ее спасло… — слышал я краем уха голос учителя, когда слез. Но, не обращая на это внимания, я уже толкал наверх Копейтко. — Коломаз, прочитай заклинания… — И Коломаз, вероятно, читал то, что у нас в книжке было отчеркнуто зеленым: .
«Могиле плоть предать спеши,
погиб, кто не сберег души!»
«Ты, мертвый, не тревожь покой,
да будет вечный мир с тобой!»
«Мать-богородица! Спаси,
у сына милости проси!..
Мать всех покинутых детей,
спаси меня из злых сетей!»
Потом в воздухе пронеслась губка и попала мне в голову, это Тиефтрунк бросил ее от доски к печке и попал как раз в меня, я тут же закричал, свалился и сделал вид что умер. На меня бросилось полкласса, чтобы воскресить, но ближе всех пробрался ко мне Брахтл, прижался ко мне лещом, так что я задохнулся от приятного сладкого запаха перечной мяты, а потом схватил меня за шиворот и воскликнул, что воскрешает, воскрешает меня, я кричал и лягался ногами, а потом раздался звонок, как песня жаворонка весной над широким полем.
И едва учитель чешского ушел, я бросился на Фюрста, который не успел убежать в коридор, и под общий галдеж, класса схватил его за голову и стал кричать, что держу мертвеца. Он упирался и осторожно выкручивался, чтобы не помять воротничок, но я держал его как в клещах, и класс вопил: «Фюрст — мертвец. Ни живой, ни мертвый, ни мертвый, ни живой!..» А кто-то выкрикнул еще какое-то немецкое слово, но в этом гвалте оно дошло до меня с запозданием. Я повалил Фюрста на парту и стал молотить его по голове, а он норовил попасть мне коленом в живот и еще ниже. Много времени спустя Брахтлу и Гласному удалось схватить его за ногу, и тогда я дал ему несколько раз в нос и по подбородку, он начал меня царапать и дергать за волосы, а Копейтко кричал:
— Ты мертвый, лежи и не вставай!
В этот момент, к сожалению, прозвонили на урок, Коломаз воскликнул, что идет классный наставник, и мне пришлось отпустить Фюрста. Когда я напоследок толкнул его, так что он плюхнулся на скамейку, я поймал взгляд Мойши Катца, который стоял в стороне.
«Ну, что, — подумал я, — тебя бы, Мойшичка, я не стал колотить».
Потом Брахтл ласково меня погладил, дал мне жевательную резинку и сказал, что завтра я должен идти к нему прямо из школы. Они сделают жаркое и все, что я захочу, а сегодня он нам позвонит.
К трем часам дня, когда снег пошел сильнее и на тротуарах увеличилась слякость, а в квартире тут и там была отодвинута мебель, но еще ничего особенного не делали, к трем часам дня раздался у двери кабинета голос, который звал меня.
— Уже, — воскликнула Руженка, — разговор и подарок! Я вся горю от нетерпения. Прямо пылаю. Я прямо падаю, — он тебе даст его на самом деле сейчас. Грон может прийти сюда с минуты на минуту, и будем носить в подвал. Он приготовил для этого петли, я их видела днем. Они оттуда тоже будут чего-то носить, господи боже мой, они тоже ремонтируют, я видела Гронову с плахой, господи боже мой, он уже опять зовет…
— Уже опять зовет, — улыбнулся я и пошел.
Он сидел за письменным столом, на котором стояли лампа, телефон, фотография какого-то мальчика, лежал календарь и темные папки, все, как тогда, когда мы были здесь тайно. Он сказал, чтоб я закрыл за собой дверь. Итак, я вернулся к двери и закрыл ее. Потом он показал на стул возле стола и сказал, чтобы я сел.
Я посмотрел на печку, вероятно, ее топили, но бумаги, которые жгли, здесь уже не лежали, наверное, их все уже сожгли, через минуту должен был прийти Грон, чтоб таскать вещи в подвал. Я посмотрел на книги, увидел там ярко-желтый переплет, посмотрел на шкаф и на желтый сейф — от подарка не было никакого следа. У меня мелькнуло в голове, что он спрятан в шкафу, в сейфе или в письменном столе, в том тяжелом нижнем ящике. Он кивнул, улыбнулся и оперся о ручку кресла, в котором сидел за столом.
— Ну, ты уже решил, — улыбнулся он, — в какой цвет тебе хотелось бы покрасить комнату?
Я спокойно сидел на стуле и смотрел ему в лицо, его комедия развертывалась точно так, как я себе представлял. Некоторое время он должен был выспрашивать и шутить, чтобы принудить меня к разговору, потом сказать мне об этом подвале и что я должен молчать, в противном случае всем нам конец — посмотри, погляди, узнай, ты все же большой и разумный мальчик… А потом встанет и скажет, что купил для меня подарок. Знаешь, Михал, такая ерунда, я тебе кое-что хочу преподнести… возьми спокойно. Ну и я это возьму… Да, примерно так он себе все это представлял и даже не предполагал, что я на это не клюну. Что я давно вижу его насквозь и что он