— Ты, вроде бы, всё достаточно чётко обозначил… — откликнулась, с трудом заставляя себя говорить, а не соглашаться напропалую на всё, что предложит невыносимый тощий рокер.
Кощей недовольно поморщился, прислонившись лбом к моему лбу. И снова коснулся губами моих припухших губ, в лёгкой, почти невесомой ласке.
— Я вообще имею дурную привычку сначала ляпнуть, потом понять что ляпнул, а потом судорожно искать выход из ситуации… Дурак был, исправлюсь. Варь… Пожалуйста, позвони. А потом мы поговорим. Обо всём. Обещаешь?
Инстинкт самосохранения надрывался сиреной на краю сознания, упорно толкая ответить веское, грубое «нет». Но я так и не смогла этого сделать, просто кивнув головой и сжав пальцы в кулаки так, что ногти больно впились в ладони. Байкер же улыбнулся. Так широко и солнечно, что я невольно улыбнулась в ответ, чувствуя, как повторно заливаюсь чёртовым предательским румянцем.
Который так и не сошёл, даже когда я закрыла за ним дверь, прислонившись к ней спиной и медленно сползая вниз, на пол. Подкравшийся Кошмар, протяжно, низко мяукнул, заглядывая в глаза. Медленно поглаживая подставленную крупную, лопоухую голову, я слушала громкое урчание довольного котяры, я отчаянно пыталась понять, что делать дальше. Только вот мозги отказывались работать и через пять минут бесплотных попыток найти хоть какое-то решение, я мазнула рукой, поднимаясь с пола. Как говорила моя любимая Скарлетт О’Хара, я подумаю об этом завтра…
Или не буду думать вовсе. В кои-то веки просто поплыву по течению и посмотрю, к чему это всё приведёт.
— Всё будет хорошо, — вздохнула, вновь наматывая кончик косы на палец по старой, студенческой привычке. — Даже если будет плохо… Правда, Кошмар?
Кот, как ни странно, ответить просто не успел. Настойчивый стук в дверь нарушил мирную, сонную тишину в квартире, вызвав моё явное недоумение. Гостей в ближайшие несколько часов не предвиделось, Варяг обещал показаться после полудня, а Кощей только что ушёл. Соседи так поздно даже в самый голодный год не пойдут по квартирам, а коммивояжёры, сдаётся мне, сейчас приравнены к мамонтам, ввиду редкости и древности профессии.
Стук повторился. И так настойчиво, что сомнений не оставалось: неизвестное лицо прекрасно знает, что дома кто-то есть. Я недоумённо почесала бровь, сомневаясь, стоит ли выяснять, кого там черти принесли. Но глянув на зеркало, увидела там кожаные перчатки без пальцев, позабытые Кощеем. И фыркнула, уже спокойно открывая дверь.
Что бы застыть на месте, неверяще уставившись на лестничную площадку. Руки онемели, а ноги не слушались. И всё на что меня хватило, это сипло выдохнуть:
— Ты?!
Дальше я смогла лишь полузадушено хрипеть, когда сильная, грубая мужская ладонь сжалась на моём горле. Я цеплялась пальцами за чужие руки, царапалась, пыталась лягнуть незваного гостя. Но он всегда был сильнее меня. И сейчас без каких-либо проблем прошёл в небольшую прихожую, захлопнув ногою дверь. Что бы прижать меня спиной к стене и тихо, почти ласково проговорить:
— Здравствуй, Варенька. Соскучилась, родная? Я тоже скучал. По тебе и по нашей малышке. А теперь ты будешь умной девочкой… И не будешь кричать. Ты же не хочешь напугать Машулю, так ведь? Кивни, — я судорожно сглотнула, зажмурившись и отрывисто кивнув. А этот шёпот, резкий, каркающий с хриплой угрозой, долго снившийся мне в кошмарах, продолжал, взвинчивая нервы до предела. — Умница. Можешь же, когда хочешь. Дурочка моя, родная… Так где мы можем поговорить, никому не мешая, а? В Ванной? Да, в ванной. Идём.
И грубым рывком меня дёрнули в сторону, толкая в открытые двери ванной, сжимая шею так, что не было и шанса освободится. Желудок сжался, внутренности сводило от страха. Но я ничего не могла поделать. Не сейчас, когда рядом дочь.
Ею я не готова рисковать. Не готова смотреть, как на неё поднимают руку. Не готова…
Дверь закрылась с лёгким, глухим стуком. Щеколда прошлась по нервам короткой вспышкой страха, почти животного ужаса. А дальше воплотилось то, что я так старательно пыталась забыть на протяжении всех этих лет.
Удар наотмашь, по щеке, так, что голова дернулась, и я врезалась затылком об край навесного шкафчика. Удар в живот, выбивающий воздух из лёгких, оставляя после себя надрывный кашель и привкус горько-солёной крови на языке. И тихий, почти насмешливый голос, бьющий по ушам в оглушающей тишине:
— Я же говорил, что найду тебя, Варенька. Говорил? Говорил. Я говорил, не стоит мне перечить и уж тем более не стоит бегать от меня с моей дочерью на руках. Ты, как всегда, не послушалась. Что ж… Придётся пожинать плоды своего непослушания, Варенька.
— Не надо… Андрей… — с трудом смогла проговорить, вжимаясь в угол ванной комнаты. И повторяя про себя как мантру: нельзя кричать, кричать нельзя.
— Надо, Варенька, надо…
А дальше начался мой персональный, личный, заслуженный за какие-то неведомые мне грехи ад. Ад, где меня швыряли по небольшому помещению, как безвольную куклу. Ад, где меня профессионально и жёстко били по животу, спине, груди. Не оставляя следов, но скручивая от боли так, что приходилось до крови закусывать губы, что бы не кричать. Прикладывали головой об раковину, разбивали и без того искусанные губы, выворачивали руки.
И напоминали, что я не права. Что он решает, где и с кем будет жить его дочь. Напоминали, что нас только развели, что суд принял неправильное решение. Что я его оклеветала и за это он спросит с меня отдельно.
После чего, стоило ему выдохнуться, всё повторялось вновь. Раз за разом. Пока моему незваному гостю это не надоело. Я валялась на полу, свернувшись в калачик, давясь всхлипами и собственной кровью. Он, поднявшись, брезгливо вытер руки полотенцем, бросив его мне в лицо. И произнес небрежно:
— Я подал исковое в суд. Будет решать вопрос об определении места жительства ребёнка. И поверь мне, Варенька… Ты его не выиграешь. Здесь тебе некому помочь. Здесь никто не узнает наш маленький секрет, верно? Ты же не хочешь, что бы Машуня осталась сиротой, верно? И не хочешь лишиться даже призрачной возможности видеться с нею, так ведь? Так что будь умницей, Варенька… И не провожай меня. Дверь я захлопну самостоятельно.
— Пожалуйста… — прохрипела, пытаясь подняться. Не смогла, рухнув на холодный капель. И беззвучно зашлась слезами, слыша его издевательский смешок.
— Нет, Варенька. Я позволил тебе решать всё самой… Теперь моя очередь. Увидимся в суде, дорогая супруга…
Хлопок двери дошёл до моего затуманенного болью и страхом мозга не сразу. Вот только осознав, что он ушёл, я так и не смогла подняться. Я свернулась в комок, обхватив колени руками, не обращая внимания на боль, на выворачивающую кости, невыносимую боль и подступавшую к горлу тошноту. И сжавшись, вздрагивая всем телом, разрыдалась.
Захлёбываясь отчаяньем, задыхаясь от безнадёжности, от невыносимого одиночества, от воспоминаний, разбуженных этим явлением из прошлого. Раздирая ногтями обнажённую кожу, выгибаясь дугой и разбивая костяшки в кровь об холодный, безучастный кафель. И не зная, что делать, не понимая, как быть дальше…
Я думала, всё закончилось. Я думала, всё осталось там, в другом, родном мне городе. Я думала, всё завершилось ударом молотка судьи, провозглашавшего вердикт. Я думала, что стала свободной и больше никогда не вернусь в этот кошмар.
Но кошмар решил иначе. Ему всегда было плевать на моё мнение, на мои желания. Ему было плевать на дочь, на родителей и подобие семьи, которое у нас было. Зато ему было далеко не плевать на пресловутое общественное мнение. И ради него он не оставил попыток найти меня и дочь.
Только… Что мне теперь делать? Что?!
Истерика только было утихшая, снова набирала обороты. У меня уже не было сил, не было желания, но я продолжала выть белугой, задыхаясь от слёз, выгибаясь дугой и умирая от боли. Не от той, которая выкручивала все внутренности и заставляя сердце биться пойманной клеткой о рёбра, нет. От той, что поселилась в душе, стоило только осознать реальность происходящего, понять, что моя Манюня, моя обожаемая Царевишна может действительно оказаться с ним. И в этот раз некому меня защитить, некому мне помочь, некому меня спасти.
Некому…
— Где Варя? — Ромыч с подозрением глядел на хмурого мужчину, представленного Варей как Варяг. Высокий, блондинистый и с грубыми чертами лица он действительно смахивал на викинга. И этот самый викинг смерил его не менее подозрительным взглядом, крепко прижимая к себе притихшую Манюню.
Малышка выглядела бледной, но в целом здоровой. Вот только это Кощея ни капли не успокоило. Потому что к малышке должна была прилагаться её мама. Язвительная, насмешливая, очаровательная.
Не отвечавшая на звонки, отделавшаяся всего одним сообщением, в котором просила присмотреть за Царевишной пару дней, не больше. И это лишь подогревало беспокойство, съедающее его изнутри.
— Занята, — сухо откликнулся Варяг, осторожно поглаживая спину девочки. И чему-то зло усмехнувшись, добавил. — И эти проблемы требуют срочного решения. Так что на тебя, Роман, возлагается ответственность за мелкую…
Осторожно отцепив крепко ухватившуюся за него Манюню, блондин передал её Ромычу и добавил, с ноткой угрозы в голосе:
— Обидишь, недосмотришь, потеряешь… Мне на твою банду глубоко параллельно, Костин. Но за Маню я тебе лично сломаю все двести шесть костей в твоём хилом организме.
— Ома хооший… — тихо произнесла малышка, тут же пряча лицо на груди байкера.
— Не сомневаюсь, принцесса, — мягкая улыбка сгладила суровые черты лица Варяга, сделав того на пару лет моложе. — Но за тебя я даже хорошему Роме устрою весёлую жизнь.
И потрепав ребёнка по голове, он направился в сторону поджидавшей его машины. Оставляя Кощея со странным ощущением вранья, осевшим вязким привкусом на языке. А ещё смутное ощущение свалившейся гадости, о которой сам парень пока не имеет ни малейшего представления. Но она ему не нравится заранее…